Пьер Леметр – Зеркало наших печалей (страница 43)
Два часа спустя наконец появился грузовик с продуктами. Рацион оказался более чем скудным: буханка хлеба на двадцать пять человек, ложка сваренного накануне холодного клейкого риса каждому.
– Я бессилен, аджюдан-шеф, страна воюет! – раздраженно бросил капитан.
Ответить Фернан не успел – у него за спиной раздался вопль Борнье:
– Ты уже «отоварился», подонок!
Ловкач – это был журналист Доржевиль – выдал себя, побелев как полотно. На него набросились, повалили на землю и начали избивать, кто-то пришел на помощь, вмешались анархисты.
Фернану пришлось стрелять в воздух, но это не остудило горячие головы, и солдаты стали бить всех подряд по ребрам и затылкам. Кровь брызнула на пыльную землю, и группка самых отчаянных надвинулась на охранников, готовая перейти в рукопашную и драться, пусть даже голыми руками. Голод, как известно, не способствует здравомыслию…
– Примкнуть штыки! – крикнул Фернан.
В успевших испугаться солдатах сработал рефлекс, они сомкнули ряды и направили ружья на бунтовщиков. Противостояние продлилось несколько секунд, но Фернан вовремя скомандовал арестантам:
– К порядку! В колонну по двое! Бегом! В барак!
Товарищи подняли избитого журналиста и поволокли в здание.
Фернан ухватил Борнье за воротник и процедил сквозь зубы:
– Поведешь себя так еще раз, разжалую! Будешь стоять на часах, в будке!
Угроза была виртуальной, ничего подобного Фернан сделать не мог, но Борнье за двадцать три года дослужился до старшего капрала ценой нечеловеческих усилий и больше всего на свете боялся быть пониженным в звании и кончить жизнь дорожным регулировщиком.
Фернан отошел в сторону и закурил, нарушив один из строжайших запретов Алисы – «ни одной сигареты до полудня», – а сделав последнюю затяжку, отправился к капитану и доложил свой план.
– Ничего не хочу знать, аджюдан-шеф! – воскликнул Хауслер, что означало «Благословляю…».
Фернан собрал команду, выбрал самого предприимчивого, унтер-офицера по фамилии Фрекур, дал ему в помощь четырех солдат и двух жандармов и сообщил задание.
Рауль и Габриэль наблюдали, как маленькая группа покидает лагерь.
– Думаешь, они отправились на промысел? – спросил Габриэль.
Рауль отмахнулся от вопроса, указал пальцем на ограждение на северной стороне территории:
– Вон там можем попробовать выбраться.
Габриэль прищурился.
– Бежать придется очень быстро, но, если тревога затянется и мы успеем добраться до старого интендантства, будем визуально недосягаемы.
– А что потом? – спросил Габриэль.
Рауль сделал «страшное» лицо:
– Придется пожертвовать несколькими кусками мяса, другого выхода нет…
Измученный голодом, напуганный недавним столкновением, едва не перешедшим в побоище, Габриэль перестал мысленно сопротивляться идее побега, признав, что «дело пахнет керосином и пора смываться». Ситуация в лагере не улучшится, немцы вот-вот войдут в Париж… Часом раньше он поинтересовался у врача, не может ли он осмотреть парня с температурой, но тот даже ответить не успел – Борнье обрушился на Габриэля, потрясая ружьем:
– Доктор тебе понадобился, педрила гребаный?! Да я к тебе даже ветеринара на пушечный выстрел не подпустил бы! А вот укол в живот могу сделать. Штыком…
Габриэль не дал формального согласия бежать, но его рациональный ум уже подсчитывал шансы на успех. Они должны оказаться в нужном месте в нужное время. Им потребуется удача. И взаимопомощь, иначе через «колючку» не перебраться. В одиночку из этого лагеря не сбежать.
Через несколько минут после ухода группы к Фернану подошли два солдата, оба старослужащие.
– Немцы уже близко, мой командир, – сказал первый.
Ничего нового Фернан не услышал.
– Если все пойдет плохо, мы сами окажемся пленниками… такими же, как те, кого сторожим. Боши могут посадить нас вместе, и тогда начнутся проблемы… большие проблемы…
– Не запугивайте ни себя, ни меня, может, все образуется… – не слишком убежденно ответил Фернан.
– У нас нет пушек, мой командир, нет авиации. Кто защитит нас от бошей?
Ни один мускул не дрогнул на лице Фернана.
– Мы ждем указаний.
Что еще он мог сказать? Капитан Хауслер не отходил от телефона, ни с кем не желал общаться, на вопросы не отвечал.
Фернан понимал, что должен любой ценой снять напряжение, и организовал прогулки. Рауль и Габриэль медленно направились к северной стороне ограждения, но были немедленно остановлены солдатом, направившим на них ружье:
– А ну назад!
Этот приземистый человек с красным лицом, очевидно, очень страдал от жары, его, как и всех, мучил страх перед будущим, он мог в любой момент сорваться, и Рауль, просчитав бедолагу за три секунды, предложил ему сигарету.
– Решили отойти в сторонку, – начал объяснять он. – Не дай бог снова заварушка начнется. Обстановка накаляется…
Габриэль был ошеломлен верностью тона, который выбрал Ландрад, и тем, что у него нашлись сигареты.
Солдат покачал головой: ему не полагалось вот так запросто разговаривать с заключенными и уж тем более угощаться у них табаком, но искушение оказалось слишком велико. Он воровато оглянулся и схватил сигарету:
– Не откажусь… Оставлю на вечер…
Рауль кивнул – мол, понимаю, – закурил и спросил:
– Не слышал, что будет дальше?
– Мы серьезно влипли. Боши подходят, а приказов никто не отдает…
Словно подтверждая его слова, над лагерем пролетел самолет-разведчик. Они проводили его взглядами.
– Да-а… – протянул Рауль. – Дело плохо, это точно.
Охранник молча согласился, потом сказал – почти просительным тоном:
– Идите к баракам, парни, не вынуждайте меня…
Рауль с Габриэлем дружно подняли руки, выставив вперед ладони: «Конечно, о чем речь…»
Сразу после трех вернулась группа Фрекура, и он доложился Фернану, стараясь говорить максимально тихо.
Аджюдан-шеф молча кивал; дослушав, отправился в барак, позвал Борнье (чтобы не оставлять его без присмотра), свистнул Фрекуру, реквизировал единственный имевшийся в лагере грузовик и поехал к ближайшей ферме, находившейся близ Лакруа-Сен-Жак. С чего-то ведь нужно начинать…
Когда машина въехала во двор, он все еще не знал, как взяться за дело.
34
Мсье Жюль не был самым терпеливым человеком на свете, и от этой черты его характера часто страдали посетители ресторана. Две ночи вне дома, одна из которых на соломе, нрав толстяка не улучшили. Крестьянин, пустивший их на ночлег, неосмотрительно запросил с Луизы два франка за ведро воды, когда она захотела привести себя в порядок. Мсье Жюль тяжелой походкой направился к нему, сметая на своем пути сына хозяина и его собак. Скотник, вздумавший наставить на него вилы, получил такую оплеуху, что отлетел назад и едва не обломал быку рога. Ресторатор поймал наглеца за воротник и двумя пальцами так сильно надавил ему на кадык, что он побагровел и рухнул на колени в пыль, задыхаясь и выпучив глаза.
– Я плохо расслышал, дружок, повтори-ка, сколько ты просишь за воду…
Несчастный молотил руками по воздуху, но сказать ничего не мог.
– Не слышу… – Мсье Жюль приставил ладонь к уху. – Сколько-сколько?
Подбежавшая Луиза спокойно положила руку на плечо своему вспыльчивому другу, и он мгновенно остыл, отпустил бедолагу, и тот обмяк, как мешок с сеном. Никто не укорил парижанина за
– Возьми свое ведро, девочка, думаю, теперь цена нас устроит.
Луиза мылась ледяной водой в углу стойла и размышляла о странном поведении хозяина «Маленькой Богемы», сторожившего дверь снаружи, чтобы никто на нее не покусился. На ее памяти мсье Жюль впервые повел себя так агрессивно.
Выйдя, она увидела его рядом с трактором, он разговаривал с фермером.
– Больше дать не могу, – извинялся тот, заливая бензин в канистру. – Мне ведь еще работать.