Пьер Леметр – Зеркало наших печалей (страница 40)
– «Наше славное прошлое указывает нам путь», – пробормотал он, но не ухмыльнулся, как делал всегда, цитируя штабные речовки.
Бараки на территории лагеря больше всего напоминали надгробия воинских кладбищ.
30
«Лучше бы мы пошли пешком…» Эта мысль приходила Луизе в голову при каждом «всхлипе» машины. Неполадки начались на авеню Сент-Уан.
– Свечи… – констатировал мсье Жюль. – Не волнуйся, прочистятся.
За рулем двухдверного «пежо» 1929 года его хозяин сидел четырежды. В первый раз он столкнулся на перекрестке с молоковозом и долго разбирался с полицейскими, после чего – и это стало вторым разом – ставил машину в гараж. Третий раз пришелся на торжественный случай – свадьбу кузины, состоявшуюся в 1930-м, праздновали в Женвилье[60], так что обратную дорогу можно считать четвертой попыткой. Цвет любимого авто потускнел, хотя хозяин каждые две недели мыл, полировал его и – по какой-то непонятной причине – доливал бензин в радиатор и проверял запаску.
Мсье Жюлю не хватало практики. Первое, что он сделал, устроившись на месте водителя, сменил лаковые туфли на домашние тапочки, и это не способствовало успеху их начинания.
Луиза хотела бы отказаться, но усатый толстяк вел машину, как трактор, вцепившись в руль обеими руками, и очередной поломки или столкновения ждать было недолго.
Бесконечное ожидание закончилось, шины подкачали, и они, двигаясь со скоростью пешеходов, направились к южному выезду из Парижа.
– Хорошо, что мы захватили с собой полную канистру, верно?
«Может, и так, только бензином ужасно воняет…» – подумала Луиза, но жаловаться не стала.
От авеню д’Орлеан все ехали в единственном, южном, направлении, вокруг насколько хватало глаз – машины с чемоданами, коробками и матрасами на багажниках и озабоченными лицами людей за стеклами.
– Они сказали «на юг», так? – спросил мсье Жюль. Он задавал этот вопрос десятый раз и, дождавшись ответа Луизы, в десятый же раз повторял: – Мы легко их отыщем. – Сейчас он добавил: – Мы едем шагом, а они наверняка «мчатся, как ветер»! Такой конвой уж точно не будет стоять в пробках.
«Ничего у нас не получится, – грызла себя Луиза. – Мсье Жюль был прав… Мы не только скорее бредем, чем едем, но и не знаем, куда двигаться…»
– Что еще есть на юге, кроме Орлеана? – спросила она.
Великий военный стратег мсье Жюль географию знал весьма приблизительно, отвечать не стал и лишь покачал головой, напустив на себя озабоченный вид, закурил и тут же мазнул левым крылом по столбу.
План кинуться в погоню за арестантами Шерш-Миди был безумной затеей, но развернуться и поехать назад они уже не могли.
Бо́льшую часть времени машины ехали на второй, а то и на первой скорости, а около восьми вечера длинный караван и вовсе остановился. Луиза вышла размять ноги и пописать за кустом. Многим женщинам пришла в голову та же мысль, и все терпеливо ждали «очереди», поглядывая одним глазом на машины, из которых вылезли, хотя внезапно рвануть с места никто при всем желании не смог бы.
Луиза решила узнать, не встречал ли кто кортеж автобусов со стеклами, замазанными синей краской, но ей отвечали недоумевающими взглядами: что городскому транспорту делать на шоссе? Луиза не сдавалась, расспрашивала водителей и пассажиров, но все отвечали одинаково: «Нет, не видели…»
Она успела вернуться вовремя, но мсье Жюль все-таки укорил ее:
– Между прочим, я волновался!
В тот момент, когда она собиралась захлопнуть дверцу, какая-то женщина спросила:
– Это вы ищете автобусы Управления транспорта Парижского региона? Колонна обогнала нас у Кремлен-Бисетр, около трех дня. Она ехала в сторону Орлеана.
В девять вечера все погасили фары – из страха перед немецкими бомбами – и продолжили движение в темноте. Мсье Жюль «приклеился» бампером к грузовику, перевозившему сразу четыре семьи и всю их мебель. Он понадеялся, что так не окажется в кювете и они худо-бедно сумеют продолжить путь.
Тюремный кортеж опережал их уже часов на шесть, а они такими темпами будут в Орлеане не раньше чем через два дня…
Мсье Жюль съехал на обочину, открыл багажник и вернулся к Луизе с корзинкой для пикника, куда предусмотрительно уложил белую льняную скатерть, колбасу, хлеб и бутылку вина. Она улыбнулась: бегство из Парижа превратилось в ночное приключение.
31
Нервничали все – жандармы и военные, аннамитские и марокканские колониальные стрелки, – Фернан ощутил это, как только вышел из автобуса и увидел у въезда в лагерь солдат с ружьями наперевес. «Получается, нас тут не ждали? Никого? Ни арестантов, ни конвой? Как же так?»
Ближе к концу дня в небе появились немецкие эскадрильи. Перспектива попасть под бомбежку в подобном месте нагоняла на охранников страх, и они винили за все «эту шваль», не заслуживающую ни защиты, ни сочувствия.
Капитан Хауслер, по-прежнему непреклонный, как военная юстиция, побеседовал с коллегой, отконвоировавшим в лагерь сидельцев из Санте́, и сразу понял: прибыл последним – бери что дают. А давали ему шесть зданий без санитарных служб за колючей проволокой. Издалека они напоминали блокгаузы, а никак не человеческое жилье. Хауслер поинтересовался общим числом заключенных в лагере.
– С вашими выйдет не меньше тысячи.
Фернан чуть с ума не сошел, услышав от командира эту цифру.
И сколько времени им придется охранять тысячу преступников?
Капитан приказал аннамитам провести перекличку и личный досмотр, сославшись на директиву Генштаба.
Прошедшие процедуру один за другим входили в здание. Первым двадцати пяти достались койки, другим пришлось довольствоваться соломой, да и той на всех не хватило. Рауль и Габриэль устроились в углу; рядом, на расстоянии метра, лежал тот самый молодой коммунист, который в дороге все время задавал капралу вопросы. Он так дрожал, что Габриэль отдал ему свою куртку.
– Эй, птенчик, где же твое сталинское одеяло? – с издевкой поинтересовался Ландрад.
Парень не ответил; судя по всему, он не просто выбился из сил и оголодал, а был серьезно болен.
Фернан распорядился принести воды, и Борнье ограничился четырьмя ведрами, что немедленно спровоцировало споры между заключенными. Опыт подсказывал Фернану: «Не лезь, сами разберутся!» – он послушался внутреннего голоса и правильно сделал. Один из арестантов, высокий крепкий тип лет сорока, призвал остальных проявить если не солидарность, то хотя бы организованность. «С водой разобрались, – подумал Фернан, – посмотрим, как пройдет „кормление зверей“…»
– Довольствие обеспечивает военный округ? – спросил он у капитана.
Хауслер хлопнул себя ладонью по лбу – как же я забыл, дырявая голова!
Он пошел узнать и вернулся ни с чем. Последний раз питание подвозили накануне, более чем скудное, всего на семьсот человек, едва не приключился бунт, и охранникам пришлось стрелять в воздух…
Верный своим привычкам, Рауль воспользовался временным беспорядком обустройства, чтобы поговорить с людьми, «свести знакомство», как он это называл. Первым признаком опасного развития событий стало полное отсутствие интереса к бонто. Голод и усталость взяли верх над остальными чувствами, и бездельники-балагуры-весельчаки оказались не ко двору.
Фернан почувствовал настроение «подопечных», и оно его не порадовало. Коммунисты презирали анархистов, которые ненавидели обвиненных в шпионаже, те видеть не могли бунтарей, а саботажников, уклонистов, пораженцев и предполагаемых предателей тошнило от уголовников, которые по-разному относились к мошенникам, грабителям, убийцам и даже за все сокровища мира не стали бы общаться с насильниками. Да, было еще несколько крайне правых, все называли их «кагулярами», в том числе журналист, сторонник франко-немецкого сближения, и некий Огюст Доржевиль, он возглавлял эту группу, потому что был старше остальных на двадцать лет.
Фернану и его подчиненным досталось помещение по соседству, ненамного удобнее «дортуара» арестантов, но соломенный тюфяк был у каждого. Фернан затолкал бесценный вещмешок под койку и посмотрел на часы. До одиннадцати оставалось минут десять, и с надеждами на ужин можно было проститься. Он распределил часы дежурства, взяв себе первую очередь, чтобы подчиненные отдохнули.
Голод давал о себе знать, но все должны были продержаться до утра. Когда рассветет, наверняка подвезут припасы, пока же следовало забыть социополитические категории вместе с клановыми различиями и срочно решить проблему отхожих мест. Фернан вышел покурить, а когда вернулся, застукал одного из заключенных: тот выкидывал в окно пук соломы, и запах не оставлял двойного толкования жесту. Если он немедленно что-нибудь не придумает, здесь очень скоро будет нечем дышать…
– Нам придется организовать «сортирный тур», – сообщил он подчиненным.
– Лично я пока не хочу! – заявил Борнье.
– Да не для тебя, для заключенных!
– Только этого не хватало!
– И тем не менее ты этим займешься.
Людей разбили на группы по трое, выводить каждую должен был охранник, что не радовало обе стороны. Туалеты мыли четыре дня назад, поливая холодной водой из шлангов, и воняло там, как в аду. Первые посетители вышли такими бледными, что остальные решили воздержаться. Фернан мысленно взял на заметку необходимость генеральной уборки и подумал, что первым делом нужно найти моющие средства, а пока позволил мочиться вдоль ограды.