Пьер Бордаж – Цитадель Гипонерос (страница 48)
— Фрасист Богх? Губернатор Ут-Гена?
— Бывший губернатор. Вы с ним знакомы?
— Лично — нет…
— Меня беспокоит его избрание на пост верховного понтифика: он уже в ШСП Дуптината выказывал ужасающую нетерпимость.
— Люди могут меняться, — сказал Жек, отодвигая свою деревянную тарелку.
Его начинало подташнивать от кисло-сладкого соуса, пропитавшего куски овощей и мяса. Он машинально сунул руку в карман куртки и нащупал, помимо коробки со шприцами, маленькую сферу криокода. Это прикосновение вдруг вернуло его к реальности. Он потратил на этот обед и откровения брата Сержиана уже слишком много времени. Теперь ему следовало возвращаться на Сиракузу, чтобы оживить Шари, пока не стало слишком поздно, и пристальное наблюдение, под которым будет находиться махди, точно не облегчит ему задачи.
— Фрасист Богх, во всяком случае, не изменился! — заявил миссионер. — Он отметил начало своего понтификата геноцидом жерзалемских жителей и умножением числа огненных крестов. А ведь Крейц пришел проповедовать любовь к ближнему…
— Любить ближнего — значит вернуть его на путь его истоков, его независимости, его свободы…
Жек сам не понимал, почему он такое произнес; возможно, просто выразил подсказку антры, что уже вибрировала в безмолвии его души.
— Вы слишком юны, чтобы философствовать в подобном ключе. Если бы вы мне теперь объяснили, как…
Звук жизни поглотил голос миссионера, шелест кожаной одежды человекозверей — слуг и гостей, негромкое чавканье, с которым они пережевывали пищу, шепот ветра, шелест листвы, далекие крики детей… Прямо перед тем, как исчезнуть в устье синего света, Жек попытался представить Шари, но, как ни странно, ему не удалось воссоздать лица человека, который больше трех лет составлял всю его компанию.
Он материализовался в комнате, освещенной притушенными плавающими шарами; обстановка парадоксально сочетала броскую роскошь со сдержанностью. Сначала он увидел большой балдахин из опталия, затем тело, лежащее на повисшей в воздухе кровати, и, наконец, силуэты двоих мужчин и женщины, расположившихся в ряд у банкетки. Было непохоже, чтобы их — в отличие от человекозверей Жетаблана — поразило прибытие Жека. Они разглядывали его безразлично и немного надменно, как могли бы разглядывать насекомое. Их необычайно утонченные черты, деланая бледность лица, искусно уложенные вокруг водяных корон локоны, роскошные ткани, пошедшие на их облеганы и накидки, — все указывало на аристократическое происхождение. Однако рост, явно ниже обычного, и горящее в их глазах темное пламя заставляли их выглядеть загадочно, интригующе.
— Так это тот мальчик, о котором вы говорили, — сказала женщина, обращаясь к третьему мужчине, которого Жек не сразу заметил.
Этот человек, одетый в полицейскую униформу, напротив, не смог скрыть своего удивления. Приоткрыв рот и вылупив глаза, он смотрел на Жека с таким выражением, будто столкнулся с призраком из крейцианской преисподней.
— Ну-ну, капитан, разве вас не учили контролировать свои эмоции? — продолжала женщина.
— Прошу прощения, дама моя, я еще не свыкся с этаким колдовством.
— Не надо видеть колдовства там, где всего лишь — наука, приложение малоизвестных физических законов. Вы еще не ответили на мой вопрос.
От этой женщины неопределенного возраста, такой хрупкой на вид, остро веяло властностью. Она немедленно воскресила в памяти Жека образ Йемы-Та, главы сети контрабандистов Неа-Марсиля.
— Я находился далеко, и темно было, но думаю, что это он, — подтвердил капитан. — В любом случае, в окрестностях Венисии неоткуда взяться целому легиону людей, которые появлялись бы и исчезали по собственному желанию.
Жек подошел к кровати и уставился на Шари, который, казалось, мирно спал, если бы не необычно зеленоватый оттенок его кожи.
— Вы уверены, что не оставили после себя свидетелей, капитан? — спросила женщина.
— Уверен. Я заставил своих людей замолчать навсегда. Я лишь надеюсь, что рассказанное вами — не выдумки, дама и сьеры де Марс.
— Вы о чем?
— Микростазия… Неужели она защищает разум от ментальной инквизиции?
— Вы сомневаетесь в наших способностях, капитан? Наша семья — эксперты в искусстве химического стимулирования со стажем более пятнадцати поколений.
Она подошла к офицеру и, хотя и была на пару голов ниже, надменно его оглядела.
— Не глупите, капитан. Если бы наши микростазы не были эффективны, нас бы самих давно приговорили к медленному огненному кресту…
— Справедливо. Что вы намерены делать со своими двумя протеже?
— Мы проинформируем вас о своем решении, когда придет время.
Капитан кивнул и удалился. Жек познакомился с Мией-Ит, Гюнтри и Зерни де Марсами, потомками старейшего и известнейшего в Венисии сиракузянского семейства; он вновь подумал о связи между франзийской изгнанницей, Йемой-Та, тоже из Марсов, и своими сиракузянскими собеседниками. Они уже ввели химикаты реанимации в тело Шари, но вместо того, чтобы постепенно восстанавливать метаболизм, махди стабилизировался в каталептическом состоянии. Тревожность ситуации усиливалась тем, что повторная инъекция неизбежно вызвала бы передозировку и необратимое прекращение жизненно важных функций.
У них не оставалось иного выбора, как только ждать. Обеспокоенный Жек рассеянно выслушал путаные объяснения Марсов: он вроде бы понял, что они предлагают какой-то союз, чтобы свергнуть императора и устранить сенешаля Гаркота, а затем они образуют коалиционное правительство, в котором Марсы вполне естественно возьмут командование на себя. Однако Жек не понимал, какая роль в этой организации отводится воителям безмолвия.
— Пришло время свергнуть Ангов, могильщиков нашей цивилизации, и их проклятых любимчиков с Гипонероса! — провозгласила Мия-Ит, старшая сестра; ее решительный, резкий голос плохо вязался с мраморной бесстрастностью черт.
— Анги узурпировали власть после Артибанических войн, — добавил Гюнтри, брат чуть помладше ее. — Микели Анг, первый из правителей современной эпохи, попросту убил Артибануса Сен-Нойла — героя аристократии, победителя Планетарного комитета.
— Именно Анги, и сеньер Аргетти в особенности, потакали засилью скаитов Гипонероса, — добавил Зерни, младший из троих. — Это Анги изгнали Шри Митсу, они разрушили Конфедерацию Нафлина, это Анги уничтожили Орден абсуратов…
Жек заметил, что у Шари начали слегка подергиваться веки и губы. В последовавшие долгие часы из горящего в лихорадке махди дело вылетали отрывистые бессвязные фразы. По указанию личного врача Мии-Ит де Марс слуги сняли с него одежду и покрыли тело влажными от эфирных масел компрессами, которые они регулярно меняли. Де Марсы удалились на отдых,
Состояние Шари так встревожило Жека, что он не мог заснуть. Взгляд анжорца, сидящего на гравибанкетке, не отрывался от потного и измученного лица махди; он неустанно караулил малейшие признаки улучшения, малейший проблеск прояснения, которая дал бы ему лучик надежды. Он отказывался верить, что его товарищ, его учитель — человек, пробивший пути к индисским анналам, человек, чью мать пытали священники его народа, человек, которого судьба разлучила с сыном и любимой женщиной, — позволил бы смерти унести себя, прежде чем он выполнит свою задачу.
Текли бесконечные часы, заполненные стонами и вздохами Шари. Через большой эркер в комнату проникли лучи первой зари, залили розовым золотом стойки балдахина из плетеного опталия, ковры с изменчивым узором, микросферы и водяные портьеры, по которым бесшумно скользили рыбы, волнообразно изгибая прозрачные плавники. Жек отмахнулся от подноса с едой, поданного ему слугой, а затем, сраженный усталостью, заснул.
Из сна его безжалостно вырвало появление троих де Марсов с доктором. В свете дня, более резком, чем слабые лучи от парящих шаров, они казались намного старше, чем накануне. Сказывалось и то, что они не уделили времени на макияж, чтобы скрыть глубокие морщины, прорезавшие их лбы, виски и щеки. Сморщившийся и плохо сидящий капюшон Мии-Ит обнажил седые корни ее голубых волос.
Они подошли к балдахину, и тут Жек встретился взглядом с Шари, прислонившимся к драгоценному изголовью кровати. К его глазам, все еще лихорадочно поблескивающим, уже вернулась выразительность. Обрадовавшись, анжорец спрыгнул с банкетки, в два прыжка подскочил к кровати и бросился в объятия слабо улыбнувшегося махди. Такой эмоциональный всплеск покоробил Марсов, чей кодекс ментального контроля, один из самых прославленных на Сиракузе, строго воспрещал любые проявления эмоций. Марсы пользовались репутацией своей системы автопсихозащиты в коммерческих целях. Родовитость не ограждала от непредвиденных материальных затруднений, тем более что Марсы категорически отказывались выпрашивать пребенды от узурпаторов Ангов, и потому дорого брали за уроки манер и мастерства автопсихозащиты с мелкого дворянства или богатых буржуа, собирающихся войти в аристократические круги.
Жек, которому подобные соображения были безразличны, надолго прижался к горячему телу махди. Он то и дело забывал, что входит в пору взросления, и все еще нуждался в том, чтобы его одаривали лаской — той лаской, на которую так скупились па и ма Ат-Скины.