Петр Заспа – Побег через Атлантику (страница 50)

– Как на него похоже, – засмеялся Мюллер. – Бесноватый, неугомонный Адольф. Но в чём ты, Мартин, прав, так это в том, что его время ушло. Поэтому отчего бы не дать ему выступить? Пусть выговорится. Сейчас даже полезно дать ему выступить. Пока он не набрался сил.

– Генрих, это безумие! – возмутился Борман.

Однако Мюллер излучал вселенскую уверенность, и Борман, немного погодя, успокоился.

– Объясни.

– Гитлер тридцать третьего и сорок пятого годов – совершенно разные люди, – начал Мюллер. – Доведись им встретиться, и они бы друг друга не узнали. Когда я увидел, как его вытаскивали из лодки, Гитлер мне показался жалким и беспомощным. Слабая ничтожная тень прежнего Гитлера. Думаю, он деградировал и умственно, и физически. Его облезлую пассию я так и вовсе не узнал. Наш бывший властитель Третьего рейха сильно сдал и сейчас больше похож на спившегося алкоголика, чем на прежнего фюрера. Узнать его можно с трудом, и то, если видел не портрет, а воочию. Пусть покажется толпе, и, если он ещё не понял, что с ним покончено, толпа ему об этом скажет. Толпа жестока, но правдива, а бывшие властители, потеряв власть, долго не могут в это поверить. Не будем лишать нашего Адольфа удовольствия получить звонкую пощёчину. А вовремя полученная пощёчина и не таких отравленных властью ставила на место.

– Но там могут оказаться те, кто видел его лично, – засомневался Борман.

– Это я беру на себя, – заверил Мюллер. – А чтобы подстраховаться, мы пустим слух, будто объявился некий проходимец, выдающий себя за Гитлера. Не пройдёт и дня, как наш Адольф угомонится, его бредни улетучатся, и он будет умолять дать ему спокойно дожить в глубоком захолустье, где-нибудь в благоустроенной норе на краю света.

Но Борман всё ещё сомневался.

– Его бурная импульсивность меня пугает. Адольф, как прежде, хочет власти и не утихомирится, пока её не получит. Он может нам всё испортить. Не лучше ли его просто убрать?

– Нет, – возразил Мюллер. – В его самоубийство поверили немногие. Ещё год-два будут идти поиски. Клубок может размотаться и привести к нашему логову. Вот тогда он и понадобится. Гитлер – хорошая жертва, чтобы нам откупиться, а мировому сообществу – замолчать и успокоиться. Миру интересен именно Гитлер, и куда меньше – его окружение. Пока он у нас в руках, есть чем торговаться.

– Он задаёт много вопросов о Пероне и Дуарте. Нельзя дать ему на них выйти.

– Предоставьте, Мартин, ему завтра встретиться с немцами Хаймата – и уверяю, неугомонный Адольф успокоится и впредь потеряет интерес к любым вопросам и личностям.

– Ещё он спрашивал о золоте партии.

– И эти вопросы исчезнут. Главное, Мартин, чтобы не исчезли вы с нашим золотом. Я не спрашиваю о ваших тайных связях в банкирских кругах, хотя о многих из них знаю. Несмотря ни на что, моё гестапо по-прежнему работает, – весело хохотнул Мюллер.

– Дальше бежать некуда, и мы оба понимаем, что нам друг без друга не выстоять. У вас средства, у меня сила. А что ещё нужно для создания твёрдой власти?

Борман согласно кивнул.

Однако, стоило ему оставить дом, а автомобилям покинуть ранчо, как наблюдавшая из-за шторы Ева, пронзительно взвизгнув, тут же набросилась на Гитлера. Её возмущению не было предела.

– Ади, что это было?! Я всегда знала, что Борман грубый, бездушный циник, но сейчас он превзошёл самого себя. За всё время разговора он ни разу не назвал тебя фюрером! Он разговаривал с тобой как с равным! Наглец, он указывал тебе, что делать и куда лететь. Почему ты не поставил его на место?

– Немедленно успокойся, – дёрнул щекой Гитлер. – И впредь не позволяй себе на меня кричать.

– Но мы же одни? – удивилась Ева.

– Неужели ты не видишь – наш Мартин затеял собственную игру. Но он не понимает, что я ещё жив, и народ пойдёт только за мной. Это моя борьба, моя история! А я сам пишу свою историю, и больше в ней Борману места не будет. Забвение не для меня! Я поводырь, а поводырю нужно стадо! Болван, ему меня не переиграть!

– Ади, я многого не знаю? Верно? – Ева посмотрела на Гитлера глазами преданной собаки. – Это потому, что я никогда не лезла в политику? Но сейчас я могу узнать всю правду?

– О чём ты?

Гитлер сосредоточено погрузился в изучение содержимого принесённого Борманом конверта, давая понять, что продолжать разговор не намерен, но Еву было уже не остановить.

– Ты никогда не упоминал о планах с такими звучными названиями – «Полёт орла», «Огненная Земля». Как романтично и таинственно! Но ведь я имею право о них знать? Хотя бы в угоду женскому любопытству?

– Такое любопытство многим стоило жизни. Даже бедняге Канарису.

– Это которого повесили? Он, кажется, был начальником разведки Абвера? Я видела его всего пару раз, и над ним всегда парил загадочный ореол таинственности. Он ведь тебя предал?

– Канарис тоже хотел знать о планах со звучными названиями. И даже сумел копнуть слишком глубоко. Но он не входил в круг посвящённых. Тогда ненавидевший его гестаповец Мюллер сфабриковал «Дневники адмирала Канариса» и притянул за уши моего главного разведчика к июльскому покушению. Как жаль, что я узнал об этом слишком поздно. Мартин говорил, что Мюллер не удержался, чтобы напоследок окончательно не унизить адмирала – он повесил его голым. В грязном подвале на деревянной балке.

– Какой ужас! – по-кошачьи обвила руками шею Гитлера Ева. – Но ты ведь меня не повесишь? Тем более голой? А о каком золоте говорил Борман? У нас есть золото?

– Тебе эта информация ни к чему.

– Но, Ади, я твоя жена, и хочу знать – насколько я богата?

Поняв, что отвертеться не удастся, Гитлер нехотя отложил конверт и прижал её ладони к груди.

– Послушай, моя дорогая Ева, – это не наше золото. Оно принадлежит партии. В Первой мировой войне мы проиграли, но тогда немцы не думали, что надо всегда откладывать на чёрный день. На возрождение Германии и нации. Версальский договор поставил нас на колени и сделал нищими. Но потом пришёл я и моя партия. Наученные горьким опытом, мы учли все ошибки. И как только появилась угроза Третьему рейху, возникла необходимость готовить пути отхода и запасы на худшие времена. Этим занимался Борман.

– Он вывозил золото Германии в Аргентину?

– Не только. Золото чаще переводилось в валюту. Во многих банках мира есть тайные счета партии.

– Ади, я догадываюсь, о чём ты говоришь, – вдруг осенило Еву. – Ты всегда слыл аскетом и беззаветно служил Германии. Но Борман… ты всё это время в нём ошибался и недооценивал его коварство. Герман говорил, что твой секретарь бесстыдно наживался на твоём имени. Он даже ввёл налог на использование изображения фюрера – от плакатов до почтовых марок. Ещё он брал вознаграждения от промышленников за каждую тонну нефти и стали, тоже прикрываясь твоим именем.

– Тебе это говорил Фегелейн? – хмыкнул Гитлер. – А он не подумал, что Борман мог так поступать в интересах партии?

– Ты опять его защищаешь? Но ты же видишь, что он пытается тебя обмануть! Ты же сам сказал, что Борман затеял собственную игру. Это же ясно даже мне – он хочет увести тебя в тень и прибрать власть и золото к своим рукам.

И тут Еву посетила ещё одна догадка. Она закрыла глаза, стараясь в деталях вспомнить тот день.

– Погоди! Но ты же едва не застрелился сам и не застрелил меня?

– Придуманная Борманом комедия для публики в стиле: «Уговорите меня жить, иначе я покончу с собой». И мы её отлично разыграли. Так он хотел сохранить моё лицо. Это тоже входило в план «Полёт орла».

– Хитрец! Как на него похоже. Ади, но ты мог хотя бы предупредить меня. Я едва не умерла от страха. Да и седых волос это мне прибавило. А кстати, кто эта Дуарте? Возможно, мне с ней стоило бы подружиться? Женщины всегда понимали друг друга лучше, чем мужчины. Если она сумела взять за горло Бормана, то она уже мне симпатична. А этот Перон? Он действительно у неё под каблуком?

– Перон, Перон… – задумавшись, вдруг потемнел лицом Гитлер. – Хуан, как и я, не был аристократом, а потому был мне ценен вдвойне. Он вырос в седле, с ружьём в руках, на продуваемом всеми ветрами юге – «Диком Западе» Аргентины. Я следил за каждым его шагом, помогал, читал его речи. Он, как и мой Дуче, взрастал и впитывал зёрна идей национал-социализма по крохам, из моих рук. Когда Хуан сказал, что аргентинские рабочие выросли скотами в стаде и таковыми и умрут, и для того чтобы держать их в узде, достаточно дать им еду, работу и законы, я понял, что мой Перон познал основы политики и на него можно смело поставить всё. Он прошёл хорошую школу. Но если Борман говорит правду, то я начинаю в нём сомневаться. Никому нельзя верить. Никому.

– А как же я?! – воскликнула Ева.

– Тебе я верю, – улыбнулся Гитлер.

– Нет, ты не понимаешь! Теперь я твой самый преданный солдат! Не смей смеяться! Да, я не разбираюсь в политике, я незнакома с Пероном и не была знакома с Дуче, но, Ади, моя ценность в том, что я живу эмоциями, а не логикой. И я всегда чувствовала, кто с тобой рядом. Борман мне никогда не нравился. А ещё я всегда предчувствовала опасность. И как никогда в жизни – сейчас. Мы у него в руках. Даже охрана вокруг ранчо – это люди Бормана. Мы не можем на неё полагаться. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я всегда чувствую. Умоляю, впредь я вечно хочу быть с тобой рядом. Слушай меня, бери повсюду, где бы ни был, и я предупрежу об опасности. Теперь ты должен сменить окружение, создать свой Рейх, приблизить других надёжных людей. Пообещай им высокие должности, и они пойдут за тобой до конца, пока всё не станет как прежде. Предложи моряку Фридебургу флот будущей Германии. Пусть его ещё не существует, но люди любят громкие должности, даже если за ними ничего нет. Герман мечтал о должности шефа тайной полиции или службе в разведке, так пообещай ему в Четвёртом рейхе пост нового Канариса, и он станет, как верный пёс, таскать для тебя из огня каштаны.