Петр Заспа – Антипиранья (страница 20)
Тем вдвойне непонятно его обращение к солдатам весной сорок пятого. Бойцам, окружавшим Кенигсберг, раздавали листовки, где Илья Эренбург призывал: «Убивайте, убивайте! Нет такого, в чем немцы не были бы не виновны – и живые, и еще не родившиеся! Следуйте указанию товарища Сталина – раздавите фашистского зверя насмерть в его собственной берлоге. Сбейте расовую спесь с германских женщин. Берите их как законную добычу!»
Кто был в душе честен, тот лишь удивленно пожимал плечами. А у кого в душе была чернота, то это воззвание упало в благодатную почву…
Десятками лет советская идеологическая машина будет пытаться выдать эту листовку, уж очень подрывающую имидж советского воина-освободителя, за пропагандистскую утку Геббельса. Но как бы теперь ни напрягались мемуаристы-лампасники, из песни слова не выкинешь, документы говорят иначе, а извращать историю даже в угоду патриотизму – это безнравственно.
На стол армейскому руководству ложились стопки докладных записок, где офицеры жаловались на то, что командиры подразделений и рядовые солдаты предаются пьянству и грабежам, армейские транспортные средства, предназначенные для перевозки личного состава и военных грузов, используются для сбора трофеев. Повсюду грубо пренебрегают боевой готовностью.
Как могли, с этим боролись. Но если костяк армий Третьего Белорусского фронта, окружавших Кенигсберг, составляли элитные гвардейские части, следующие в своем поведении букве устава, то было много полков, собранных из штрафников и уголовников. В частях имелись даже молдаване, еще совсем недавно воевавшие в составе вражеской румынской армии.
– Денис, ты на каком корабле служишь? – спросил Владимир Иванович, оторвавшись от размышлений.
Не зная, что сказать, Денис ничего не ответил, но Беляев расценил его молчание по-своему.
– И то верно. В наше время молчишь – дольше живешь. А я вот давно хотел поспрашивать нашего немца, откуда он здесь такой взялся. – Владимир Иванович ударил кулаком по разделяющей их решетке и выкрикнул по-немецки: – Эй, фриц, а ты с какого корабля к нам пожаловал?
– Я не Фриц, – заворочался в углу немец. – Меня зовут Ульрих.
– Да какая разница! Для нас вы все фрицы! Так с какого ты корабля? Чего уж тут отмалчиваться, войну вы проиграли. Так что корабля своего ты уже не увидишь.
Поворочавшись и недовольно посопев, Ульрих нехотя ответил:
– Я с подводной лодки.
– С лодки? Ясно, тридцать вторая учебная флотилия! – решил блеснуть знаниями Беляев. – Как же тебя из Пиллау в город занесло? А, понял, сто двадцать первый морской батальон из курсантов-подводников.
– Я не из учебной! – обиженно возразил Ульрих, недовольный тем, что его приняли за желторотого курсанта. – Я из боевой двадцать второй.
– Двадцать вторая? – Владимир Иванович удивленно приподнялся на локтях. – Так это же Вильгельмсхафен! Что же ты тут-то делаешь?
Ульрих спохватился и умолк, а у Беляева, напротив, взыграло профессиональное любопытство.
– Да ладно, фриц или как там тебя. Ульрих? Вы со своим Гитлером такую бодягу заварили, что еще не один год всей страной расхлебывать будете. Неужели совесть не мучает? Нечего теперь в тайны играть. Все уже и так ясно. Наши войска под Берлином. Скоро война закончится. Гитлера вашего к стенке поставим. Да и остальным вашим главарям не поздоровится. Ты, Ульрих, можешь уже думать о том, что будешь дальше делать, чем в мирное время займешься. Для тебя война уже закончилась. А вот мне еще воевать. Так что давай не зли меня, рассказывай, зачем твоя лодка пришла в Кенигсберг. – Выждав минуту и видя, что немец и дальше собирается молчать, Беляев добавил: – Из тебя особисты все вытрясут. А будешь молчать, так вместо лагеря военнопленных и перспективы когда-нибудь вернуться домой схлопочешь пулю! Я видел донесения о том, что ваши командиры подлодок отказываются торпедировать корабли, потому что уже знают, что войне конец и скоро придется за все отвечать. Так что не будь и ты дураком. Мне отсюда не видны твои шевроны, но по кителю вижу, что ты офицер. В каком звании?
– Лейтенант.
– Не густо, но уже не скажешь, что не знал, зачем вы приходили в Кенигсберг. Кем на лодке был?
– Старшим помощником.
– Ну вот, второй человек после командира! Так зачем приходили? Да ладно тебе, говори уж! Поздно изображать несокрушимого героя. Не вреди сам себе. Да и не на допросе ты, а, можно сказать, почти что среди товарищей по несчастью. Хотя меня с собой не ровняй. Я сегодня здесь, а завтра уже там, где допрашивают таких, как ты. Может, помочь смогу. Заберу к себе. Это, конечно, в том случае, если ты знаешь что-нибудь интересное. Так как? Есть что рассказать в обмен на жизнь?
Ульрих тяжело вздохнул, наконец решился и проговорил:
– Мы привезли одного человека, но он погиб при бомбежке.
– Важный, наверное, был человек, раз из-за него лодкой рисковали. Кто-то из ваших партийных функционеров?
– Нет, – неохотно выдавил Ульрих, но увидел, что от него ждут продолжения, и добавил: – Доктор каких-то наук.
– Доктор? Может, и имя знаешь?
– Он погиб. Нас бомбами накрыло. Меня оглушило, а он, наверное, погиб вместе с помощником.
– Наверное? Или ты уверен?
– Уверен!
– Темнишь, немчура, а напрасно. Твоя жизнь сейчас и яичной скорлупы не стоит. А хочешь жить, изволь, заплати. Этот доктор, может, для тебя как раз и есть та спасительная соломинка. Если после выяснится, что твоя лодка торпедировала какой-нибудь советский корабль, то ты будешь за командира перед нами отвечать. Тогда я тебе не позавидую! Тебе уж лучше быть посговорчивее и не изображать здесь мученика, пострадавшего за правое дело. Говорю же, что смогу помочь! Так как звали доктора?!
– Штраубе.
– Штраубе? – Беляев почувствовал, как в груди взволнованно дернулось сердце. – Виктор Штраубе погиб?
– Вы его знаете? – Немец удивился не меньше Беляева.
– Где он погиб? В какой части города?
– Я не знаю. Где-то на окраине. Прилетели ваши самолеты и сбросили бомбы прямо нам на голову.
«Это уже кое-что, – подумал Беляев. – Немец здесь всего сутки. Я точно знаю, что вчера наша авиация работала только по кораблям в порту и пятому форту крепости, расположенному на севере города».
– Завтра покажешь, где это место. Документы у доктора были?
– Был саквояж. Ассистент носил его с собой. Да только не осталось ничего. Я же говорю, что мы попали под бомбы. Вы действительно можете мне помочь?
– А вот мы и посмотрим, осталось или не осталось. Помочь, говоришь? Имя ты интересное назвал. Но этого мало. Хочется еще послушать. Наверное, я поговорю с начальством, попрошу, чтобы тебя к нам перевели.
– Владимир Иванович, вы институт иностранных языков заканчивали? – спросил Денис, прислушивавшийся к их разговору. – Вы что, с ним по-немецки говорите?
– По-немецки, морячок, по-немецки. Только этому языку меня не в институте учили, а сами немцы четыре года старались.
– Что он говорит?
– Очень интересные вещи рассказывает. Боюсь, что теперь нам придется расстаться гораздо раньше, чем я думал. – Беляев встал, подошел к двери и потряс за ручку: – Эй, Пазюра! Я знаю, ты меня слышишь! Подойди сюда! – Владимир Иванович прислушался к тишине, царившей за дверью, и застучал в нее кулаком. – Пазюра-а-а! Твою мать! Боров жирный, быстро ко мне!
Не выдержав обидного сравнения, подслушивающий Пазюра не стерпел и, выдав себя, выкрикнул через дверь:
– А по зубам? Я за такие слова могу и нос сломать!
Не обращая внимания на его угрозы, Беляев не переносящим возражения тоном приказал:
– Вызови мне Ершова. Скажи, что дело очень важное. Касается государственной безопасности!
– Нету Ершова, – недовольно проворчал за дверью Пазюра. – Может, к утру вернется.
– Тогда я тебе сейчас скажу, куда позвонить, а ты уж подними свою жирную задницу и передай, что у вас в комендатуре находится капитан Беляев.
– Не буду я никому звонить. Еще раз обзовешь свиньей, я тебя так огрею, что забудешь, как эти твари выглядят. Ишь ты, нетерпеливый какой выискался! У нас даже генералы сиживали, и ничего – ждали. Не обзывались.
Пазюра подергал замок на дверях, удостоверился в его надежности и застучал по коридору сапогами, направляясь во двор, на свежий воздух.
– Я тебе это припомню! – выкрикнул ему вслед Беляев. – Ты у меня еще узнаешь, чем капитан от генерала отличается! Я твои поросячьи глазки пошире открою.
Но Пазюра его уже не слышал, вышел на крыльцо и глазел по сторонам, высматривая, у кого бы стрельнуть табачку, а еще лучше папироску.
«Нервная у меня служба, – с досадой подумал он. – Года три назад я бы этому капитанишке не раздумывая шею сломал. А теперь армейцы распустились. Никакого страха перед госбезопасностью. Победителями себя почувствовали! Загордились!»
– Владимир Иванович, что случилось? – спросил Денис, заметив взволнованный вид Беляева.
– Да так, морячок. Кое-что случилось. Ты сейчас помолчи, мне подумать надо. А еще лучше – ложись да спи.
Вытянувшись на соломе, капитан Беляев смотрел в потолок и размышлял над иронией жизни. Он все никак не мог понять, за каким чертом так произошло, что он оказался здесь, в этом коровнике. Ведь мог же сразу все уладить, как только его привели в комендатуру. Но что-то будто подтолкнуло под руку: молчи и жди! А оно вон как обернулось! Часто ведь и не понять, что для чего? И зачем все пошло так, а не иначе? Как-то ему пришла в голову мысль, что Отечественная война тысяча восемьсот двенадцатого года произошла лишь для того, чтобы граф Толстой написал «Войну и мир». А его несостоявшаяся встреча с агентом и арест, получается, нужны были лишь для того, чтобы он оказался здесь и повстречал этого немца?