Петр Волконский – Гоголь. Мертвая душа (страница 32)

– Что случилось? – спросил он, заглядывая поверх плеча, пропахшего пылью и потом.

– Покойник, – пояснил то ли Павел, то ли Матвей.

Гоголь уже и сам видел тело, лежащее посреди перекрестка так, что невозможно было обойти или объехать, не заметив.

– Алексей, – прошептал он, потрясенный до глубины души.

– Так ты его знаешь, барин? – спросили его Матвей и Павел, поворотив головы назад.

Ничего не ответив на это, Гоголь раздвинул их и направился к Багрицкому. Одежда поручика заскорузла от бурой крови. Лицо было не мертвенно-бледным и не желтым, как у большинства покойников, а синим, почти фиолетовым, представляя собой один сплошной синяк, на котором сухо блестели остекленевшие глаза. Кожа на лбу, носу и скулах была ободрана, как будто перед смертью Багрицкого возили лицом по какой-то шершавой поверхности. В глазницах и шевелюре его виднелась земля, а из пальцев с черными ногтями торчали иглы заноз. Было похоже, что призрак поручика сказал правду. Его не просто убили, а похоронили заживо. Но для чего потом достали? И зачем бросили на перекрестке, вместо того чтобы оставить в земле, где никто бы его не нашел?

Гоголь обнаружил, что уже не стоит склонившись над телом, а сидит на дороге, вздрагивая от судорожных позывов рвоты. Странники говорили с ним, но он не слышал. Голоса и прочие звуки не доходили до его сознания. Он увидел, что по дороге беззвучно приближается большой угловатый экипаж. Лошади остановились. Из кузова с двуглавым орлом на двери, не дожидаясь, пока осядет пыль, стали выпрыгивать мужчины. Они поглядели на труп. Один там и остался, двое других приблизились и начали задавать вопросы. Они были полицейскими урядниками, им полагалось отвечать.

Их вопросы доносились до Гоголя как сквозь толщу воды. Он показал на Багрицкого и сказал, что это его зверски замученный товарищ.

– Встать! – рявкнул урядник. – Здесь вам не посиделки, сударь, здесь допрос.

– По всей форме, – подтвердил второй урядник. – Извольте отвечать стоя и говорить внятно. За что вы убили господина Багрицкого?

Гоголь помотал волосами, морщась от головной боли. Он сказал, что не убивал своего друга, а как раз спешил за помощью, чтобы спасти его от убийц.

– Пусть они подтвердят! – предложил Гоголь, кивая на спутников. Они встретились мне по дороге, верстах в десяти-двенадцати отсюда. Как же я мог находиться и там, и здесь?

– Господин сей выскочил неизвестно откуда, – стали рассказывать Матвей и Павел, перебивая друг друга. – Ну просто чертик из табакерки. Морда, извиняемся, перекошена и расцарапана, а платье в крови. Приказал вести его прямиком сюда. Что нам оставалось делать, как не подчиниться? Такой ведь прибьет, пожалуй.

– Они не понимают, что говорят! – рассердился Гоголь. – Да еще привирают. Я попросил отвести меня в Бендеры, а не сюда. Что касается одежды моей, то в кровь я испачкался, когда разбойники поручика Багрицкого картечью ранили.

– Откуда, сударь, вам известно, что его именно картечью ранили, а не пулями? – насел на него урядник.

– Он сам мне сказал. Я тогда с Алексеем Ивановичем вместе был.

– А потом он по воздуху сюда перенесся, – съязвил другой урядник.

Гоголь погрозил ему пальцем:

– Не сметь зубоскалить над героем, павшим в неравном бою! Тут вам не балаган, господин полицейский.

– А вот мне сдается, что балаган вы здесь устраиваете, сударь, – заявил оскорбленный урядник. – Полезайте в кузов. Повезем вас в участок. Там будете свои небылицы рассказывать.

Была выхвачена шашка, острие которой указало, в каком направлении следует идти. Уже сидя в экипаже, Гоголь увидел, как на перекресток прикатил еще один. Полицейские, тихо обсудив что-то, завернули Багрицкого в мешковину, обвязали веревками и пристроили на задки, по-видимому, специально приспособленные для таких целей. Странников поспрашивали еще немного, записали их показания на походном столике и отпустили с миром. Потом обе упряжки развернулись и поехали.

Урядники хранили угрюмое молчание, раскачиваясь напротив Гоголя. Ему сделалось тревожно.

– Могли бы вы убрать пистолет, господин полицейский? – попросил он. – Я не собираюсь бежать. Напротив, в моих интересах всеми силами помогать следствию и добиться суда над негодяем и преступником Верховским! Да вы его должны знать, господа.

Урядники продолжали молча болтаться на своем сиденье. Пистолет был по-прежнему наставлен на Гоголя. Окна были завешены, и он не видел, где они едут и далеко ли до города. Снаружи быстро темнело. От этого на душе делалось все тоскливее.

– Я лично знаком с городничим, – сообщил Гоголь. – Могли бы вы по прибытии известить его о моем задержании?

– Господин городничий и так всё знают, – сказали ему. – Будьте уверены, ему немедленно доложили о трупе на перекрестке. Он держит ваше дело под личным контролем.

– Мое дело? – переспросил Гоголь. – Разве оно на меня заведено?

– На кого же еще, сударь? Не думайте, что коли вы из столицы, то вам все сойдет. Ответите, господин писатель. По всей строгости закона.

– Вы сами ответите за свои речи и обвинения беспочвенные.

– А это мы поглядим. Вы бы, господин писатель, сидели спокойно. А то ударитесь ненароком своим длинным носом. Тряско тут. Легко зашибиться.

Это была плохо прикрытая угроза. По причине, непонятной Гоголю, полицейские были настроены к нему плохо – хуже некуда. Похоже, считали его убийцей. Что ж, учитывая загадочные обстоятельства, окружающие дело, их подозрительность была объяснима. Но Гоголь был убежден, что недоразумение развеется, лишь только он расскажет Виктору Степановичу Черногубу, что и как произошло на самом деле. И полетят полицейские экипажи в обратную Сторону, и подлый преступник будет схвачен, и тогда ему не отвертеться.

Однако Гоголь просчитался. Привезли его не к городничему, а к исправнику, принявшему его у себя в кабинете, словно какого-то арестанта, под присмотром двух стражников при ружьях с примкнутыми штыками. Там было душно от обилия зажженных свечей в люстре. Сесть Гоголю предложено не было. Никакого участия и тем более сочувствия исправник не выразил. Более того, он с самого начала повел себя грубо и нахраписто.

– Не тыкайте мне, сударь! – выкрикнул Гоголь, сорвавшись на фальцет. – Будьте любезны вести себя согласно этикету и уставу. Перед вами дворянин стоит, литератор, ученый. Как вы смеете проявлять неуважение?

Секретарь, записывавший все сказанное в углу кабинета, уронил перо на лист и поспешно промокнул кляксу.

– Дворяни-ин, значит, – протянул исправник, нехорошо улыбаясь. – Литератор. Что ж, здесь все записано, – он положил ладонь на картонную папку отвратительного серого цвета. – Но здесь не значится, что Николай Васильевич Гоголь-Яновский является также насильником и душегубом.

– Вы забываетесь, су...

Гоголь проглотил слог, поскольку, шагнув в запальчивости к начальственному столу, был схвачен стражниками за шкирку и водворен на прежнее место с причитающимся за своеволие тумаком между лопатками.

– Стой смирно! – прошипели ему в затылок, дыша луком и селедкой.

Но не так-то просто было усмирить Гоголя, потерявшего друга и обвиняемого в преступлениях, которых он не совершал.

– Вы обязаны представиться, сударь, – заявил он исправнику, – и предъявить мне обвинения, согласно которым проводится допрос. Да будет вам известно, я служил судебным делопроизводителем и знаю порядок.

– Писарем вы были, Николай Васильевич, – сказал полицейский чин. – Невелика сошка. Ну да ладно. Я капитан Туков. Арестованы вы за... Впрочем, будет лучше, если вы услышите это не от меня, а от той особы, на честь которой покушались.

Туков внезапно повысил голос, выкрикнув:

– Эй, Элеонору Викторовну уже доставили? Введите.

Ноги Гоголя подкосились, когда в комнату вошла дочь Черногуба. Под шарфом, наброшенным на ее шею, виднелись черные отпечатки пальцев душителя. Если бы стражники не поддержали Гоголя под руки, он бы упал.

– Узнаете ли вы этого человека, сударыня? – спросил Туков.

Элеонора посмотрела Гоголю в глаза, выставила перед собой указующий перст и промолвила:

– Да, господин исправник. Это Николай Васильевич Гоголь, писатель из Петербурга. Батюшка мой по доброте душевной приютил его с товарищем под нашим семейным кровом. В благодарность за проявленное нашей семьей участие господин Гоголь покусился на мое целомудрие, а когда понял, что силой овладеть мной ему не удастся, попытался лишить меня жизни.

Она замолчала. Стало слышно, как дышат стражники и как скрипит перо секретаря.

– Что вы говорите такое! – вскричал Гоголь, простирая к Элеоноре руки. (Его одернули, придержав за локти.) – Я покинул вашу комнату, погнавшись за неизвестным, подглядывавшим в окно за нашим свиданием.

– Не было никакого свидания! – отрезала она, топнувши ногой. – Как вам не стыдно лгать, пороча несчастную девушку, которая и без того натерпелась от вас выше всякой меры! Будьте честны перед людьми и Богом, если в вас осталось что-то человеческое.

Она отвела взгляд от совершенно потерянного Гоголя, чтобы обратиться к Тукову:

– Сударь, этот человек лжет. Он против моей воли проник в мою комнату через окно, хотя я не давала ему никакого повода... Умоляю вас, избавьте меня от необходимости видеть этого бесчестного человека и слушать его низкие поклепы!

– Вы свой долг выполнили и можете быть свободны, госпожа Черногуб, – промолвил Туков, сверкая глазами на арестованного. – С господином Гоголем потолкую я сам, и он не отвертится, обещаю вам.