Петр Волконский – Гоголь. Мертвая душа (страница 29)

– В сенях пусто, – пробормотал Багрицкий, озираясь. – А я, как назло, не помню, в какой стороне гостиная... Эй! Есть тут кто живой?

– Прошу вас не кричать, сударь. Я вас прекрасно слышу.

Товарищи поискали взглядами в той стороне, откуда прозвучал голос, и увидели такого маленького человека, что его можно было бы принять за восьмилетнего ребенка, если бы не вполне взрослое одеяние и не голова, слишком большая для тщедушного тела. Он проворно спрыгнул с кожаной софы, на которой сидел со свешенными ногами, и назвался дворецким.

– Где баронесса? – спросил Багрицкий.

Карлик посмотрел на него так, будто это он был выше в два раза.

– Баронесса фон Борх убыла по делам, – ответил он. – Будет к ужину, назначенному на десять часов. Уезжая, она распорядилась растопить для вас баню, что уже сделано. Прошу.

Карлик сделал приглашающий жест.

– Я не моюсь в бане не завтракавши, – заявил Багрицкий строптиво.

– Помилуйте, сударь, сейчас вечер, – огорошил его маленький дворецкий. – Прошу простить, но насчет обеда никаких распоряжений не было. Ее сиятельство дала указания только насчет бани и смены белья.

– Вечер? – изумился Гоголь. – Как мы могли проспать до вечера?

– Коротышка шутит, – шепнул ему Багрицкий.

Как выяснилось в следующее мгновение, дворецкий обладал завидным слухом.

– Мое положение не допускает шутливого тона с гостями, – произнес он, – и, тем более, обсуждать их внешность, сложение или физические недостатки.

Пристыженный Багрицкий был вынужден пробормотать извинения. Дворецкий показал наклоном головы, что извинения приняты, и вывел переглядывающихся товарищей во двор.

– И в самом деле вечер, – ахнул Гоголь. – Как же мы так опростоволосились, Алексей? Еще бы один все на свете проспал, так ведь вдвоем. Не понимаю.

– Такое случается с дороги, – прокомментировал дворецкий, ни к кому конкретно не обращаясь.

Багрицкий вертел головой, недоверчиво рассматривая небо и пытаясь определить, где запад, а где восток. Но у Гоголя уже не осталось никаких сомнений в том, что на землю спускаются вечерние сумерки. Должно быть, они вчера действительно сильно устали, колеся по безлюдной глуши. А тут еще эта мягкая перина!..

Дворецкий довел их до бани, пожелал приятного времяпровождения и важно удалился.

– Ему бы в цирке выступать, – проворчал Багрицкий, проводив его неприязненным взглядом. – Кому могло взбрести в голову нанять на работу такого уродца?

Гоголь толкнул его локтем в бок. Ему показалось, что девка, прошмыгнувшая мимо них с березовыми поленьями в охапке, как-то особенно низко наклонила голову, словно скрывая усмешку или недовольное выражение лица.

– Я не приучен кривить душой, – строптиво заявил Багрицкий. – Когда я вижу красивую женщину, я говорю, что вижу красивую женщину. А когда передо мной уродец...

Девка выскользнула из двери и, не поднимая головы, доложила, что все готово для купания. Товарищи вошли в предбанник, где пахло распаренным деревом, холодной водой и жарким огнем. В углу было свалено всякое барахло: ржавые литовки без черенков, старый колун, метла, тряпки.

– Куда ни пусти русского человека, он всюду по- своему управится, – заметил Багрицкий. – Натащит дряни и рад. А выбросить рука не поднимается.

Гоголь подумал, что подмечено очень верно; хорошо бы использовать эту идею в каком-нибудь произведении. Только когда это будет? «Что-то я совсем увяз в этой глуши, – сердито подумал он. – За все время ни одной стоящей строчки не написал».

Багрицкий быстро разделся, стащив с себя всё, вплоть до подштанников. Гоголь неохотно последовал его примеру. Он стеснялся своего голого тела в сравнении с сильным, волосатым торсом поручика. Ему все время хотелось прикрыться ладонью.

– Ты прямо как девица красная, – захохотал Багрицкий. – Чего робеешь? У нас, мужчин, устройство примерно одинаковое.

Гоголь увидел шайку и взял таким образом, чтобы больше не приходилось смущаться. От каменки полыхало жаром, дрова прогорели до золотистых углей, выскобленный пол был горячим. Гоголь почувствовал, что волосы сделались сухими и легкими, как пух. На его голой груди проступил пот, крестик начал помаленьку нагреваться. Он увидел на лавке возле кадушки с водой заранее заготовленные веники и хотел взять один, но был остановлен Багрицким:

– Куда спешишь, дружище? Пусть баня сперва накалится как следует.

– Я знаю, что делаю, – сказал на это Гоголь, налил в шайку кипятку и положил туда веник распариваться.

– Приятно иметь дело с опытным человеком, – засмеялся Багрицкий и пристроил в кипяток второй веник. – Давай пока мыться.

Стали мыться, поливая себя из ковшей. Мыло было душистое, заграничное. Гоголь разомлел от удовольствия. Мокрые волосы моментально высохли, распушились и начали потрескивать.

– Теперь на полок! – скомандовал Багрицкий. – Подставляй-ка свой тощий зад!

Он вынул распаренный веник из шайки и плеснул пробный ковш на каменку, которая зашипела и заклубилась. Гоголь тем временем решил налить холодной воды на лавку, чтобы не обжечься – доски были такие, что не притронешься. Притворив за собой дверь, он выскочил в предбанник с кадкой. Первое, что бросилось ему в глаза, это отсутствие одежды – всей. Секунду спустя он сообразил, что в прорубное окошко на него смотрят, обратил взор туда и подпрыгнул, сложив руки под животом. Лицо пропало. Гоголь зачерпнул воды и вернулся в баню.

– Алексей, – пробормотал он. – Помнишь девку, которая топила баню?

– Нет, – ответил Багрицкий. – Я, мон шер, предпочитаю девиц благородных, холеных. Это как с лошадьми. Возьмешь непородистую – так только намучаешься с ней, а удовольствия никакого. Ложись, Николай. И давай про женский пол не будем. Небезопасная тема для бани, ха-ха!

– Мне показалось... Этого не может быть, но... Она. Это была она!..

– Что ты там бубнишь себе под нос? Ложись, тебе говорят.

Гоголь сел на облитые доски.

– Элеонора, – произнес он, тупо глядя перед собой. – Я ее видел. Только что.

– Где? – быстро спросил Багрицкий.

– В предбаннике. Она нашу одежду забрала, а сама в окно глядела.

Гоголь закашлялся. Жар лез в горло, пересушенный воздух не насыщал легкие кислородом. Вернувшийся Багрицкий сказал, что в окне никого нет.

– Тебе померещилось, Николай. Ложись. Эдак у нас весь пар насмарку пойдет.

Он опять вылил воду на каменку и взялся охаживать Гоголя веником: сперва еле-еле, скорее поглаживая, а потом всерьез – нахлестывая по спине, по ягодицам, по ногам и рукам.

– Перевернись на спину, – скомандовал он.

Гоголь подчинился и пролепетал:

– Она, Алексей. Элеонора. Я ясно видел.

– Ну да, конечно. С того света явилась, чтобы на тебя голого поглазеть.

– Стучит что-то. Слышишь?

– Это у тебя в висках стучит, – сказал Багрицкий. – Бывает с непривычки.

– Я слышу стук, – настаивал Гоголь. – Как молотком... Кто?.. Зачем?..

– Да ты еле языком ворочаешь. Что с тобой? Пьяный, что ли?

Багрицкий наклонился, чтобы посмотреть в полузакрытые глаза Гоголя. Баня была наполнена паром, так что силуэт поручика был темным и расплывчатым. Гоголь хотел попросить у него пить, но силуэт куда-то подевался. Только голос Багрицкого донесся до ушей, и был он глухим, далеким, как будто пропущенным сквозь вату.

– Ба! Да в печи синие огоньки. Ты угорел, братец.

Он зашлепал босыми ногами обратно, но не дошел, а свалился грузно и заворочался на полу, опрокидывая ковши и шайки.

«Тоже словил угару», – понял Гоголь.

Он сполз с лавки и попробовал встать, что у него не получилось. Баня была полна не пара, а дыма. Должно быть, труба забилась. Гоголь дополз до двери, чтобы впустить воздуху из предбанника. Но окно было закрыто снаружи досками. Кто-то заколотил его. Вот что за стук доносился отсюда.

Багрицкий, хватаясь за стену и притолоку, ввалился в предбанник, нечаянно, наступив при этом на Гоголя. Его шатало из стороны в сторону. Сильно ударившись о стену, он попытался открыть дверь. Безуспешно.

– Нас заперли! – просипел он.

– Я знаю, – пролепетал Гоголь.

Багрицкого стошнило. Не дожидаясь, покуда приступ рвоты пройдет, он вытащил из груды инструментов колун и обрушил на дверь. Она устояла. Это была прочная дверь, сделанная из толстых, плотно пригнанных досок. Но Багрицкого неудача не остановила. Он снова занес топор. Удары следовали друг за другом неравномерно. Иногда Багрицкий был вынужден переводить дух, иногда умудрялся рубануть сразу два раза подряд.

Доски трещали, выпирая наружу. В бреши сквозило, туда втягивало угарный дым. Багрицкий бросил колун, ударил плечом и вывалился вместе с последними досками. Дохнув свежего воздуха, он вернулся за Гоголем и вытащил его.

Вокруг было пусто. Никто не явился на шум. Как будто все знали, что происходит в бане, и теперь прятались, опасаясь последствий.

Багрицкий похлопал Гоголя по щекам. Тот открыл глаза и слабо спросил:

– Где я?