Петр Волконский – Гоголь. Мертвая душа (страница 23)
Виктор свирепо наколол на вилку последний огрызок вареника, сунул в рот и стал жевать, глядя в одну точку. Родители адресовали гостям извиняющиеся улыбки и принялись уславливаться, во сколько сегодня подавать ужин и кого пригласить. Пока они спорили, Гоголь поставил чашку на блюдце, положил рядом туго свернутую записку и передал Багрицкому с просьбой налить ему еще кофею. Тот принял блюдце, а когда вернул, то записки на ней уже не было. Гоголь едва не окунул в чашку нос, так низко он наклонил голову, исподтишка наблюдая за товарищем.
Багрицкий действовал четко и решительно, как и положено человеку военному. Он обратился к мадемуазель Милене с каким-то пустяком и, говоря с нею, словно бы невзначай опустил руку с ее стороны. Она проделала то же самое, оправила платье и опять села прямо, с непроницаемым лицом. Гоголь попытался вообразить ее в той ситуации, когда дама может потерять чепец в чужой постели, и не смог. Именно по этой причине женщины всегда представлялись ему загадочными существами. Если они были способны по ночам на разные безумства, то как могли напускать на себя такой величавый и недоступный вид днем?
По возвращении в комнату он упал на кровать и стал кусать усы в нетерпении и волнении. А вдруг гувернантка что-нибудь напутала? Или же Элеонору оскорбит слог и смысл послания? Тогда она пожалуется отцу, и тогда Гоголя ждет позор и изгнание не только из гостеприимного дома, но и из города тоже. Что скажет он братьям в Петербурге? Как станет смотреть им в глаза, не справившись с заданием?
Гоголь сел, обхватив себя руками за голову. Пальцы ощутили, как сильно отросли его волосы за время путешествия. Давно пора стричься. Или не стоит. «Оставлю так, – решил он, приблизившись к зеркалу. – Длинные волосы придают моему облику нечто трагическое».
Комната, выделенная ему, была невелика, но казалась просторной из-за небольшого количества мебели. Кровать, шкаф, конторка да несколько стульев – вот и вся обстановка. Желтые обои нагоняли тоску. За ними что-то постоянно шуршало и царапалось. В очередной раз услышав шорох, Гоголь не сразу придал ему значение, но вдруг распознал, что это чьи-то пальцы поскреблись в его дверь. Подскочив на ноги так поспешно, что они на мгновение оторвались от половиц, он побежал открывать. Его сердце застряло где-то в гортани и мешало дышать полной грудью. Он понятия не имел, кого увидит на пороге. Элеонору? Или ее матушку? Ну нет, Надежда Константиновна оповестила бы о своем приходе внятным стуком. Тогда, быть может, это мадемуазель Милена явилась, чтобы бросить ему в лицо записку от имени Элеоноры? Как ни крути, а он предложил девушке свидание, и она вправе посчитать его отвратительным развратником, недостойным не то что разговора, но даже одного только взгляда!
За дверью стоял младший брат Элеоноры. Гоголь дернул кадыком и сделал приглашающий жест. Дар речи покинул его. Вот кого она прислала вместо себя. Сейчас юноша выскажется от имени их обоих! И зачем было только слушаться советов бравого, но глупого поручика?! Что доброго мог посоветовать этот самовлюбленный бонвиван?
– Я пришел спросить вас об одной вещи, – произнес Виктор, не присевший на предложенный стул, а оставшийся стоять столбом посреди комнаты.
– Спрашивайте, сделайте одолжение, – произнес Гоголь не своим, каким-то деревянным и скрипучим голосом. – Быть может, мы все-таки сядем?
– Нет. Я лучше стоя.
– Как вам будет угодно.
Гоголь тоже остался стоять, приготовившись к худшему.
– Давно ли вы начали писать вещи такого рода, сударь? – спросил Виктор, прямо глядя ему в глаза.
– Помилуйте, юноша, не стоит придавать этому значение, которого оно самом деле не имеет, – проговорил он, то и дело прокашливаясь.
– Имеет, – заверил его Черногуб-младший. – Имеет значение. Эти повести... Я прочитал их взахлеб.
– Повести? – переспросил Гоголь.
– Ну да, Николай Васильевич. Это необыкновенно смешно. И вместе с тем страшно. Вот я и подумал: такие сочинения, должно быть, потребовали от вас долгого времени и напряжения всех умственных способностей. Не опоздаю ли я, если приступлю к писательству после окончания гимназии? Не лучше ли начинать прямо сейчас, пока года мои невелики? Или же вы считаете, что мне пока что недостает жизненного опыта?
Гоголь со вздохом опустился на стул и провел пальцем вдоль линии бровей. Его подпрыгнувшее сердце вернулось на место, однако колотилось все еще сильнее обычного, как после бега.
– Значит, юноша, вы пришли поговорить со мной о писательстве? – уточнил он, откидываясь на спинку стула.
– Не только, – признался Виктор. – Меня попросила кое-что передать сестра. Но это потом. Мне не терпится получить ответы на свои вопросы.
Вопросов этих набралась целая куча, но пришлось отвечать на все, причем не один раз. Юноше хотелось знать, на какой бумаге лучше писать, в какое время суток и кому лучше зачитывать написанное: только родным или же желательно более широкому кругу. Он интересовался каждой мелочью, дотошно выспрашивал такие подробности писательского ремесла, которых Гоголь на самом деле не знал, а потому был вынужден придумывать на ходу. По окончании беседы Виктор горячо поблагодарил его и бросился к двери, заявив, что у него, похоже, начал вырисовываться замечательный сюжет.
– Минутку, юноша! – строго окликнул его Гоголь. – Вы забыли передать мне кое-что.
– Что? Ах, да! Вот, держите. – Протянув собеседнику письмо, Виктор предупредил: – Только никому не говорите, иначе батюшка и матушка разгневаются безмерно. Однажды я уже имел неосторожность послужить сестрице своей почтальоном, и, ох, досталось же мне тогда на орехи!
Признание неприятно царапнуло Гоголя, но жадное любопытство пересилило смутную ревность. Ему не терпелось заглянуть внутрь маленького самодельного конверта с инициалами Н. В. Г., которые, конечно же, подразумевали не кого-то, а его самого.
Почти вытолкав Виктора из комнаты, он заперся и вскрыл послание. Там было только два предложения и подпись в виде затейливого «Э», выписанного вензелем. Послание гласило:
– Подо мной! – прошептал Гоголь, прижимая щеки руками, как если бы опасался, что они лопнут от счастливой улыбки.
Глава XV
В тот самый момент сидящая в своей комнате, с окном на облетевший сад, Элеонора почти в точности повторила жест Гоголя, но не для того, чтобы сдержать улыбку, а проверяя, насколько горячо ее лицо и не обжигает ли оно пальцы. Она сидела за круглым столиком, на котором были разложены для гадания карты. Если бы кто-нибудь вошел в комнату, девушка сказала бы, что раскладывает пасьянс. На подоконнике лежала книга с закладкой из веточки засушенной акации. Это были «Вечера на хуторе близ Диканьки», читаемые по второму разу. На комоде под окном пылилось заброшенное вязанье.
Элеонора встала и открыла рамы, чтобы остудить лицо. В комнату ворвался сырой воздух, пахнущий прелыми листьями и грибами. В саду было так тихо, что слышалось, как капает с голых ветвей.
«Скоро зима, – подумала Элеонора. – Хорошо бы, чтобы снега выпало больше обычного, и чтобы все дороги замело, и чтобы Он никуда не уехал от нас... никогда не уехал. Сделает ли он мне нынче предложение? Или собирается воспользоваться моей невинностью. Что ж... Пусть! Он написал, что просит меня всего лишь о разговоре с глазу на глаз, но можно ли верить мужчине, обещающему такое? Ему – можно. Тогда получается, что он собирается мне что-то сказать. Я знаю что! Боже, уже одиннадцать! А нужно еще волосы завить, брови выщипать, ногти начистить, и много еще чего! Столько дел, столько дел... Просто голова кругом идет!»
Вместо того чтобы взяться за щипцы или ножницы, Элеонора села раскидывать карты. Червовый король лег как надо, но в расклад вмешалась пиковая дама, а кто она была такая? Непонятно...
За обедом и за ужином Элеонора волновалась так, что не могла есть, и почти все оставила на тарелке. Не поднимая взгляда, она жадно ловила каждую реплику, оброненную Гоголем. Его незамысловатые шутки и рассказы представлялись ей преисполненными тайного смысла, и смысл этот состоял в том, что он постоянно адресовался только к ней, к Элеоноре, даже когда делал вид, будто общается с остальными. Когда же она все-таки отваживалась поднять взгляд, чтобы робко встретиться с его взглядом, он не сразу отводил глаза, а на доли секунды задерживал на ней свое внимание, отчего у нее теплело на сердце. «Нет, – думала она, – такой человек не способен на низкий поступок, он не сделает мне ничего дурного. И какие красивые у него пальцы! И усы! И волосы! Весь он так хорош, что слов нет!»
После, ужина, когда мужчины сели играть в преферанс, Элеонора уединилась у себя, оделась ко сну, заплела косу, задула свечи и забралась под одеяло. Чтобы Гоголь не перепутал окно, она оставила его приоткрытым, и ночной ветерок ударял и скрипел рамой. Ноги девушки были ледяными. Кошка прыгнула к ней на кровать; она согнала ее, чтобы не мешала прислушиваться своим мурлыканьем. Кошка мягко шлепнулась на пол и растворилась в темноте. Элеонора осталась одна, но теперь внешние звуки заглушало сердце – оно билось чересчур громко. Мысли о Гоголе и сонные видения странным образом перемешались в ее голове. То она видела себя в венчальном платье рядом с ним, то он целовал ей плечи, щекоча кожу усами, а то вдруг маменька рыдала над нею, заламывая руки. Так незаметно она задремала.