Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 77)
«Кн. А.М. Горчакову» (также 1819 г.; I, 211):
Опасною прельщенный суетой,
Терял я жизнь, и чувства и покой;
Но угорел в чаду большого света
И отдохнуть убрался я домой.
И т. п.
46 °Cм. у Л.Н. Майкова. Пушкин, стр. 144, 149–151. Пушкин «перечитывал Кольриджа» в 1830 г.: V, 187.
461 В марте 1824 г. Пушкин писал из Одессы (VII, 74): «Читая Библию, святой дух иногда мне не по сердцу», а осенью того же года из Михайловского (VII, 92): «Библию, библию! и непременно французскую»; ср. еще ib., 98; Зап. Смирновой, I, 266–267 – о заимствовании идеи «Пророка» из Иезекииля (?) и там же 140. Незеленов. А.С. Пушкин в его поэзии. СПб., 1882, стр. 216–247, указал для «Пророка» на 6-ю главу пророка Исаии.
462 См. VII, 168 («Я пророк» и пр.) и выше, во вступлении, ссылку на II, 3, где приведено сведение о том, что стихотв. «Пророк» оканчивалось стихами:
Восстань, восстань, пророк России!
Позорной ризой облекись
И с вервьем вкруг смиренной выи
К царю… явись!
463 IV, 357–358 (Е. О., VI, XLVI–XLVII); выдержку полностью см. выше.
464 Выше приведены уже из Зап. Смирновой, I, 196, слова Пушкина: «Альфред де Виньи говорил кому-то, что люди платят черною неблагодарностью поэтам, открывающим им идеалы. Говорил он это по поводу Андрея Шенье и его смерти».
465 I, 337 («Андрей Шенье»):
Меж тем, как изумленный мир
На урну Байрона взирает…
Зовет меня другая тень.
466 «Il lit dans les astres la route que nous montre le doigt du Seigneur» (Он читает по звездам дорогу, которую указует Господь), – восклицает Чаттертон о поэте.
467 В «Египетских ночах» Чарский назначает темой импровизации: «Поэт сам избирает предметы для своих песен, толпа не имеет права управлять его вдохновением» (IV, 392). Чарский – сам Пушкин: Майков. Пушкин, 11.
468 В «Пророке» учение Пушкина о призвании поэта достигает своей вершины; другие стихотворения об отношении поэта к толпе – лишь частное раскрытие общего возвышенного понятия о поэте, выразившегося в стихотв. «Пророк».
469 См., напр., V, 247: «Публика, о которой Шамфор спрашивал так забавно: сколько нужно глупцов, чтобы составить публику…» Ранее те же слова читаем в переписке кн. П.А. Вяземского: Остафьевский архив, I, 291.
470 Зап. Смирновой, I, 252, слова Пушкина: «Существует одно основное положение: это что миром управляла мысль; разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством».
471 II, 128: «Эхо» (1881).
472 I, 208:
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа.
473 См. выше стихотв. «Близ мест, где царствует Венеция златая…».
474 Оттуда одобрение Пушкиным «Моисея» Альфреда де Виньи: «Поэт прекрасно понял то чувство одиночества, которое должен был испытывать Моисей среди людей, так мало понимавших его» (Зап. Смирн., I, 196). Иначе, по-видимому, относился Пушкин к «Чаттертону», где так же, как и в «Стелло», провозглашается возвышенная роль поэта; см. Зап. Смирн., 289 и след.
475 См. выше. Это отметил и г. Венгеров в своей характеристике русской литературы XIX в.
476 II, 50: «Чернь». См. выше выдержку из V, 302 о том, что «цель художества есть идеал, а не нравоучение».
477 I, 287 (1822 г.):
Я говорил пред хладною толпой.
Но для толпы ничтожной и глухой
Смешон глас сердца благородный, —
Я замолчал…
Ср. замечание об «обезьянах просвещения», о «светской черни» в «Рославлеве» (1831 г., – IV, 113) и не раз выступающий в его поэзии протест против нелепостей «общественного мнения» (напр., III, 345. Е. О., VI, XI). См. еще Сумцова. Этюды III, 10 и Зап. Смирн., I, 293.
478 Соч. II, I, 95.
479 II. 190. Ср. выше о желании Пушкина, чтобы крестьяне поняли когда-нибудь его «Бориса Годунова».
480 I, 324. Это та же «светская чернь» (III, 385. Е. О., VIII, X).
481 I, 259.
482 Уже в 1824 г. Пушкин назвал Гёте «полупокойником» (VII, 82).
483 Пушкин поставил их рядом в словах (III, 238. Е. О., I, IX):
Любви нас не природа учит,
А Сталь или Шатобриан.
484 См. о том в Записках Смирновой, I, 308–308. Ср. подробности разговора о m-me de Staёl («У Коринны только и видны, что руки да сверкающие глаза. В Коринне сказываюсь волнение женщины, которая хочет нравиться без красоты, но… она была несравненно лучше своей подруги, искреннее и простодушнее…»; «Г-жа де Сталь пустилась в описание ландшафтов…»; «…гений в тюрбане») с характеристикой ее в «Рославлеве» (напр.: «…были по большей части недовольны ею. Они видели в ней толстую бабу, одетую не по летам. Тон ее не понравился, речи показались слишком длинны и рукава слишком коротки… проницательные черные глаза m-me de-Stаёl» и т. п.; IV, 112–118). Эти и подобные совпадения, не раз отмечаемые нами, интересны, между проч., и как одно из доказательств подлинности и верности записок Смирновой при некоторой неточности их по местам в передаче отдельных выражений.
485 Пушкин вспоминает об этом посещении в «Рославлеве» (IV, 113): «…она видела ваш добрый, простой народ, и понимает его» и проч. См. выше.
486 V, 23: «Читая ее книгу Dix anniels d’éxil (Десять лет мучения), можно видеть ясно, что, тронутая ласковым приемом русских бояр, она не высказала всего, что бросилось ей в глаза. Не смею в том укорять красноречивую, благородную чужеземку, которая первая отдала полную справедливость русскому народу, вечному предмету невежественной клеветы писателей иностранных. Эта снисходительность, которую не смеет порицать автор рукописи, именно и составляла главную прелесть той части книги, которая посвящена описанию нашего отечества. Г-жа Сталь оставила России, как священное убежище, как семейство, в которое она была принята с доверенностью и радушием. Исполняя долг благородного сердца, она говорит об нас с уважением и скромностью, с полнотою душевною хвалит, порицает осторожно, не выносит
487 IV, 113.
488 Ibid.
489 V, 34: «….удаленная от всего милого ее сердцу, семь лет гонимая деятельным деспотизмом Наполеона, принимая мучительное участие в политическом состоянии Европы»… IV, 113: «…десять лет гонимая Наполеоном, благородная добрая М-mе de Staël, насилу убежавшая под покровительство русского императора…» V, 25: «Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Европа уважения».
490 IV, 115: в ответ на замечание: «Пусть мужчины себе дерутся и кричат о политике; женщины на войну не ходят, им дела нет до Бонапарта», Полина сказала: «Стыдись, разве женщины не имеют отечества? разве нет у них отцов, братьев, мужей? разве кровь русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, чтобы на бале нас вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек? Нет! Я знаю, какое влияние женщина может иметь на мнение общественное. Я не признаю уничижения, к которому присуждают нас. Посмотри на M-me de Staël. Наполеон боролся с нею, как с неприятельскою силой… А Шарлотта Кордэ? а наша Мария Посадница? а княгиня Дашкова? Чем я ниже их? Уж верно не смелостью души и решительностью». Должно, впрочем, заметить, что после этих слов читаем такое замечание ее подруги: «Увы, к чему привели ее необыкновенные качества души и мужественная возвышенность ума?» Затем приведены слова: «Il n’est de bonheur que dans les voies communes», о которых см. ниже.
491 Пушкин называет раз де Сталь «сочинительницею Коринны» (IV, 112); см. еще V, 24: «Какое сношение имеют две страницы «Записок» с Дельфиною, Коринною, Взглядом на французскую революцию и проч.». Г. Сиповский (Р. стар., 1899, № 5, стр. 324 и сл., отд. отт., 16) находит, что «поразительно близка к Татьяне Дельфина г-жи Сталь – и по характеру и по судьбе… Этот образ положительно необходим для критики Пушкинской Татьяны, так как он уясняет многие стороны ее души, остающиеся без этого сближения в тени… Как и «Дельфина», роман Пушкина – чисто «психологический», в котором сквозит очень ясная тенденция автора провести ту же идею, что вложена в роман г-жи Сталь. В лице нашей Татьяны тоже изображена борьба личности со средой, борьба, известная нам из жизни Дельфины». Мнение г. Сиповского страждет преувеличением. Общая идея пушкинского романа, не исключая борьбы самого поэта с «общественным мнением», гораздо шире определения г. Сиповского: это – «шуточное описание нравов» (III, 420) со включением, конечно, психологического анализа характеров героя и героини, принадлежавшего к технике повествовательных произведений, как ее понимал Пушкин. Татьяна не может назваться представительницею сознательной «борьбы личности со средой» – борьбы, какую вел сам поэт и которую в эпической форме выразил впервые в «Кавказском пленнике», а не в «Онегине». Сходство между Татьяной и Дельфиной не простирается на все подробности, которые указывает г. Сиповский. Так, неясно, почему бы и у Татьяны признать mauvaise tête. Но, конечно, может быть, не без знакомства с типами романтических героинь в романах и в жизни Запада конца прошлого и настоящего века (Valérie г-жи Криднер и Corinne M-me de-Staël) Пушкин вознес высоко образ женщины с идеальными стремлениями, причем, однако, его Татьяна реальнее и в то же время выше романтических героинь Запада (см. о последних статью R. Deberdt: «Femmes sensibles et exu-bérances romantiques» в Revue des Revues, 15 Septembre 1899): в ней нет излишка восторженности, и не признает она и теории свободной любви. Что до развязки «Онегина», то она не есть сколок с заключения романа де Сталь, и см. об этой развязке объяснение Пушкина в Зап. Смирновой, I, 311: «Я как-то не вижу развязки, конца, который был бы логичным, возможным и естественным». Пушкин указывал затем на то, что «впрочем, Горе от ума не имеет развязки, Мизантроп также, Байроновский Дон Жуан тоже ее лишен»…