Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 66)
Св. Василий Великий говорит об откровении Божества: «Неизреченны всецело и не описаны молниеносные блистания Божественной красоты; ни слово не может выразить сего, ни слух вместить. Наименуем ли блеск денницы или светлость луны, или сияние солнца — всё это недостойно к употреблению славы и в сравнении с истинным светом далее отстоит от него, нежели глубокая ночь, и ужаснейшая тьма от полуденной ясности. Если красота сия, незримая телесными очами, а постижимая только душою и мыслью, озаряла кого-либо из святых и оставляла в них невыносимое уязвление желанием, чтобы зрение красоты Божией простиралось на всю вечную жизнь, то, возмущённые здешней жизнью, они тяготились ею как узилищем» (
Преп. Феогност говорит: «Странное скажу тебе слово, не дивись. Есть некое сокровенное таинство, между Богом и душой совершающееся. Бывает же сие с теми, которые достигают высших мер совершенной чистоты любви и веры, когда человек, совершенно изменившись, соединяется с Богом, [становясь] как свой ему, непрестанно молитвою и созерцанием» (
* * *
Замечательно интересны некоторые места из сочинений Климента Александрийского (II век). Приводимые отрывки взяты из маленькой английской книжки «Extracts from the Writings of Clement of Alexandria».
«Нам кажется, что в картинах живопись охватывает всё поле зрения, видимое в представляемых сценах. Но на самом деле она даёт ложное изображение вида, действуя согласно правилам искусства и употребляя средства, вытекающие из условий линий видения. При помощи этих способов сохраняется отношение высших и низших точек вида и точек, лежащих посредине; и этим же достигается, что некоторые предметы кажутся стоящими на переднем плане, и другие на заднем, и третьи в стороне — и всё это на ровной и гладкой поверхности. Точно так же и философы изображают истину по образу живописи».
Климент Александрийский указывает здесь на очень важную сторону истины, именно на её невыразимость в словах и на условность всех философских систем и формулировок. Диалектическая истина изображается только в перспективе, то есть неизбежно в искажённом виде — вот его идея.
Как много труда и времени было бы спасено, и от какого количества ненужных страданий избавилось бы человечество, если бы оно поняло простую вещь, что истина не может быть выражена на нашем языке. Тогда люди перестали бы думать, что они обладают истиной, перестали бы заставлять других во что бы то ни стало принимать их истину, стали бы думать, что другие с другой стороны могут подходить к истине, так же как они подходят со своей. Сколько споров, сколько религиозных распрей, сколько насилия над чужой мыслью стало бы совершенно ненужно и невозможно, если бы люди поняли, что никто не обладает истиной, а все ищут её, каждый по-своему.
Интересны идеи Климента Александрийского о Боге, очень близкие к Веданте и особенно к идеям китайских философов.
«Рассуждения относительно Бога вести труднее всего, — говорит он. — Потому что если трудно найти первое начало всего, то не менее трудно выразить в словах содержание абсолютно первого и старейшего начала, которое есть причина всех вещей. Потому что, как говорить о том, что не имеет ни роду, ни различия, ни видов, ни индивидуальности, ни числа; и даже больше, которое само не есть ни событие, ни то, с чем событие случается. Никто не может правильно выразить его в целом. Оно велико, и поэтому его называют Всем и Отцом Вселенной. Но нельзя у него предположить никаких частей. Потому что Единое нераздельно и в то же время бесконечно, не в смысле своей неисповедимости, а в том смысле, что оно не имеет измерений и границ. И поэтому оно не имеет ни формы, ни имени. И если мы даём ему имя, мы делаем это неправильно, как бы мы не называли его — Единым, Добром или Разумом, или Абсолютным Существом, или Отцом, или Богом, или Творцом, или Господом. Говоря всё это, мы не даём Ему имени, а только по необходимости пользуемся хорошими именами для того, чтобы они служили уму точками опоры и не давали ему заблуждаться в других отношениях».
* * *
Из китайских философов-мистиков наше внимание останавливают Лао-цзы (VI век до Р.X.) и Чжуан-цзы (IV век до Р.X.) ясностью мысли, необыкновенной простотой, с какой они выражают глубочайшие доктрины идеализма.
Дао, которое может быть выражено в словах, не есть вечное Дао; имя, которое может быть произнесено, не есть Вечное Имя.
Дао не поддаётся чувству зрения, и поэтому называется бесцветным. Дао не поддаётся чувству слуха, и поэтому называется беззвучным. Дао не поддаётся осязанию, и поэтому называется бестелесным. Эти три свойства не могут быть восприняты, и поэтому их можно слить в одно.
Непрерывное в действии, оно не может быть названо, и поэтому возвращается в ничто. Мы можем назвать его формой того, что не имеет формы; образом того, что не имеет образа; текучим и неопределимым.
Есть нечто хаотическое, но полное, что существовало раньше неба и земли. О, как тихо оно, как бесформенно и стоит одно, не меняясь, достигая всего без вреда для себя!
Его имени я не знаю. Чтобы обозначить его, я называю его Дао. Стараясь описать его, я называю его великим.
Будучи великим, оно проходит; проходя, оно становится отдалённым; становясь отдалённым, оно возвращается.
Закон Дао есть его собственная самопроизвольность.
Дао в своём неизменном аспекте не имеет имени.
Самые могущественные проявления действующей силы вытекают исключительно из Дао.
Дао, как оно существует в мире, подобно великим рекам и морям, которые принимают в себя ручьи из долин.
Великое Дао всё проникает. Оно может быть одновременно и справа, и слева.
Дао есть великий квадрат без углов; великий звук, который не может быть слышен; великий образ, не имеющий формы.
Дао произвёл единство; единство произвело двойственность; двойственность произвела тройственность; тройственность произвела все существующие объекты.
Кто действует согласно с Дао, становится одним с Дао.
Все говорят, что моё Дао велико, но непохоже на другие учения. Но именно потому, что оно велико, оно кажется непохожим на другие учения. Если бы оно имело с ними сходство, оно давно стало бы так же мало, как они.
Мудрый служит внутреннему, а не внешнему; он отбрасывает объективное и держится за субъективное.
Мудрый занимается бездействием и передаёт поучения без слов.
Кто может сделать чистой мутную воду? Но предоставь ей стоять, и постепенно она станет чистой сама собой. Кто может создать состояние абсолютного покоя? Но предоставьте времени идти, и состояние покоя придёт само собой.
Дао вечно бездеятельно, однако оно ничего не оставляет несделанным.
Книжное учение приносит ежедневное увеличение (то есть увеличение знания). Практика Дао приносит ежедневную потерю (то есть потерю незнания). Повторяйте эту потерю опять и опять, и вы достигнете бездействия. Практикуйте бездействие, и не будет ничего, чего бы вы не могли сделать.
Практикуйте бездействие, занимайтесь неделанием ничего.
Предоставьте всем вещам идти их естественным ходом и не вмешивайтесь.
Всё в природе работает молчаливо.
У людей признание красоты предполагает идею безобразия, и признание добра включает в себя идею зла.
Отбросьте свою святость, освободитесь от своей мудрости, и вы сделаете в сто раз больше добра людям.
Кто знает — не говорит; кто говорит — не знает.
Кто действует — разрушает; кто берёт, тот теряет. Мудрый не действует и потому не разрушает; не берёт и поэтому не теряет.
Мягкое побеждает твёрдое; слабое побеждает сильное. Нет никого на свете, кто не знал бы этой истины, и никого, кто бы умел пользоваться ею.
Нельзя говорить об океане лягушке, живущей в колодце — существу ограниченной сферы. Нельзя говорить о снеге летнему насекомому — существу одного времени года. Нельзя говорить о Дао педагогу, круг его идей слишком узок.
Но вы вышли из вашей ограниченной сферы и видели великий океан. Вы знаете своё ничтожество, и я могу говорить с вами о великих началах.
Измерения безграничны, время бесконечно. Условия не неизменны; слова не окончательны.
Нет ничего, что не объективно; нет ничего, что не субъективно. Но невозможно исходить из объективного. Только от субъективного знания можно перейти к объективному знанию.
Когда субъективное и объективное теряют своё соотношение, это [и] есть самая ось Дао.
Дао имеет свои законы и свои свидетельства. Оно лишено и действия, и формы.
Оно может быть получено, но не может быть видимо.
Духовные существа извлекают свою духовность из Дао.
Для Дао ни один пункт во времени не далёк.
Дао не может существовать. Если бы оно существовало, оно могло бы не существовать. Само имя Дао принято для удобства. Предопределение или случайность относятся только к материальному существованию. Как могут они относиться к бесконечному?
Дао есть нечто, лежащее за материальным существованием. Оно не может быть передано ни словами, ни молчанием. В том состоянии, которое не есть ни речь, ни молчание, может быть постигнута природа Дао.
* * *
В современной нам теософической литературе стоят совершенно особо две маленькие книжки: «Голос Безмолвия» Блаватской и «Свет на Пути» М. Коллинз. В обеих заключено много неподдельных мистических ощущений.