Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 45)
В статье о Канте в «Северном вестнике» 1888 года А.Л. Волынский говорит, что как в своих
Таким образом Кант признавал не только возможность существования духовного сознательного мира, но и возможность общения с ним.
Гегель строил всю свою философию на возможности непосредственного познания истины, на духовном зрении.
Теперь, подходя к вопросу о двух мирах с психологической стороны, со стороны теории познания, мы должны твёрдо установить, что прежде чем мы можем надеяться постигнуть что-нибудь из области ноуменов, мы должны определить чисто интеллектуальным путём, путём рассуждения, то, что можем, из свойств мира многих измерений. Весьма вероятно, что этим способом мы можем определить очень немного. Возможно, что наши определения будут чересчур грубы, не вполне будут соответствовать тонкой дифференциации отношений ноуменального мира. Всё это возможно. И со всем этим мы должны считаться. Но всё-таки мы должны определить то, что можем определить, и выяснить сначала возможно точнее, каким
Это необходимо для того, чтобы приходя в соприкосновение с ноуменальным миром наше сознание могло отличать его от феноменального, и главное, чтобы оно не принимало за ноуменальный мир простое отражение феноменального мира. Мы именно потому и не знаем мира причин, именно потому и заключены в тюрьме феноменального мира, что мы не умеем различать, где кончается один, и где начинается другой.
Мы находимся в постоянном соприкосновении с миром причин, мы живём в нём, потому что наше сознание и наша непонятная нам функция в мире — часть его или отражение его. Но мы не видим его и не знаем, потому что: или мы отрицаем его, считаем, что всё существующее феноменально и кроме феноменального ничего нет; или мы признаём его, но стремимся постигнуть его в формах трёхмерного феноменального мира; или, наконец, ищем его и не находим, потому что теряем путь среди обманов и иллюзий отражённого феноменального мира, который мы ошибочно принимаем за ноуменальный.
В этом и заключается трагедия наших духовных исканий. Мы не знаем, чего ищем. И единственный способ избавиться от этой трагедии — это предварительное интеллектуальное определение свойств того, что мы ищем. Не имея этих определений, только с одними неопределёнными ощущениями, мы не должны подходить к миру причин, иначе мы заблудимся на его границе.
Это понимал Спиноза, который писал, что он не может говорить о Боге, не зная его свойств.
«Когда я изучал Эвклида, — писал он, — то я прежде всего узнал, что три угла треугольника равны двум прямым [углам], и это свойство треугольника было мне вполне понятно, хотя я и не знал многих других его свойств. Что же касается духов и привидений, то я не знаю ни одного их свойства, но постоянно слышу о них различные фантазии, в которых нет возможности разобраться».[19]
* * *
Мы установили некоторые положения, которые позволяют нам разобраться в мире ноуменов, или в «мире духов». И мы должны воспользоваться ими.
Прежде всего мы можем сказать, что мир ноуменов не может быть трёхмерен и не может быть в нём ничего трёхмерного, то есть соизмеримого с физическими предметами, похожего на них по внешнему виду, имеющего форму; то есть не может быть ничего, имеющего протяжение в пространстве и меняющегося во времени. А главное, там не может быть ничего несознательного. В мире причин всё должно быть сознательно, потому что он сам есть
Дальше будут выяснены свойства мира причин. Пока, пользуясь теми определениями, какие у нас есть, мы должны искать его во всём окружающем нас и в себе самих.
При этом необходимо помнить, что мир причин — это мир чудесного. То, что кажется нам простым, никогда не может быть реальным. Реальное кажется нам чудесным. Мы не верим в него, но признаем его. И поэтому не чувствуем тайн, которыми полна жизнь.
Просто только то, что нереально. Реальное должно казаться чудесным.
Тайна времени проникает всё. Она чувствуется в каждом камне, который мог видеть ледниковые периоды и ихтиозавров и мамонтов. Она чувствуется в завтрашнем дне, который мы не видим, но который, может быть, видит нас и который, может быть, наш последний день или наоборот, день каких-то свершений, которых мы сами не знаем сегодня.
Тайна мысли создаёт всё. Как только мы поймём, что мысль не есть «функция движения», а что самоё движение есть только иллюзия мысли, и начнём чувствовать глубину этой тайны, мы увидим, что весь мир является какой-то большой галлюцинацией, которая не пугает нас и не заставляет нас считать [самих] себя сумасшедшими только потому, что мы к ней привыкли.
Тайна бесконечности — больше всех тайн. Она говорит нам, что все звёздные миры — вся видимая вселенная — не имеют измерения рядом с бесконечностью, равны точке, математической точке, не имеющей никакого протяжения.
И в «положительном» мышлении мы делаем усилия, чтобы забыть об этом, не думать.
Когда-нибудь со временем позитивизм будет определён как система, при помощи которой можно было не думать о реальных вещах и строго ограничивать себя областью нереального и иллюзорного.
ГЛАВА XVII
Если в мире существует сознание, то сознание должно быть во всём.
Мы привыкли приписывать одушевлённость и сознательность в той или другой форме только тем объектам, которые мы называем «существами», то есть тем, которых мы находим аналогичными с нами по функциям, определяющим в наших глаза одушевлённость.
Неодушевлённые предметы и механические явления для нас безжизненны и бессознательны.
Но это не может быть так.
Только для нашего ограниченного ума, для нашей ограниченной способности общения с другими сознаниями, для нашей ограниченной способности аналогии — сознание проявляется в определённых классах живых существ, рядом с которыми существуют длинные ряды мёртвых вещей и механических явлений.
Но если бы мы не могли говорить друг с другом, если бы каждый из нас не мог по аналогии с собой заключить о существовании сознания в другом человеке, то каждый считал бы сознательным только себя, а всех остальных людей относил бы к механической «мёртвой» природе.
Иначе говоря, мы признаём сознательными только существа, плохо или хорошо сознающие себя в трёхмерном разрезе мира, то есть существа, сознание которых аналогично нашему. Других мы не знаем и узнать о них не можем. Все «существа», сознающие себя не в трёхмерном разрезе мира, для нас недоступны. Если они проявляются в нашей жизни, то их проявления мы должны считать действиями мёртвой и бессознательной природы. Наша способность аналогии ограничена этим разрезом. Мы не можем логически мыслить вне условий трёхмерного разреза. Поэтому нам должно казаться мёртвым и механическим всё, что живёт и сознаёт себя не аналогично нам.
Но иногда мы смутно чувствуем напряжённую жизнь, идущую в явлениях природы, и ощущаем яркую эмоциональность, проявлением которой служат феномены мёртвой для нас природы, т. е. я хочу сказать, что за феноменами видимых явлений чувствуется ноумен эмоций.
В электрических разрядах — в молнии, в громе — видны вспышки чувственно-нервных содроганий какого-то гигантского организма.
В некоторых днях ощущается особенное, только им принадлежащее настроение. Бывают дни полные странной мистики, имеющие какое-то своё собственное индивидуальное и единичное сознание, свои эмоции, свои мысли. Вы можете почти разговаривать с этими днями. И они говорят вам, что они живут давно, давно — может быть, вечно — и очень, очень много знают и видели.
В переменах времени года; в осенних жёлтых листьях с их запахом и приносимыми воспоминаниями; в первом снеге, запорашивающем поля и дающем какую-то особенную свежесть и чуткость воздуху; в весенних ручьях, в греющем солнце, в просыпающихся, но ещё голых ветвях, через которые светится синее небо; в белых ночах севера и в тёмных влажных и тёплых, сияющих звёздами тропических ночах — во всём этом есть свои мысли, свои чувства, свои настроения; вернее, всё это есть выражение чувств, мыслей и настроений таинственного существа Природы.
Ничего мёртвого и механического в природе быть не может. Если вообще существует жизнь и сознание, то они должны быть во всём. Жизнь и сознание составляют мир.
Если смотреть с нашей стороны, со стороны феноменов, то нужно сказать, что всякое явление, всякая вещь обладает сознанием.
Гора, дерево, река, рыба в реке, капля воды, дождь, планета, огонь — каждое в отдельности должно обладать своим сознанием.
Если посмотреть с той стороны, со стороны ноуменов, то нужно сказать, что всякая вещь и всякое явление нашего мира есть проявление в нашем разрезе какого-то непонятного нам сознания из другого разреза, сознания, имеющего там непонятные для нас функции. Одно сознание там таково и его функция такова, что оно проявляется здесь в виде горы, другое в виде дерева, третье в виде рыбы и т. д.
Феномены нашего мира очень различны. Если они — ничто иное, как проявления в нашем мире разных сознаний, то эти сознания также должны быть очень различны.