Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 35)

Желая понять ноуменальный мир, мы должны искать скрытое значение во всём. Теперь в нас слишком глубоко вошла привычка к позитивному методу с его стремлением искать у всего видимую причину и видимое следствие. И с этим багажом позитивных привычек нам очень трудно постигать некоторые идеи. Между прочим, нам очень трудно понять реальность различия в ноуменальном мире одинаковых предметов нашего мира с различными функциями.

Но, если мы хотим приблизиться к пониманию ноуменального мира, мы всеми силами должны стараться замечать все те кажущиеся, «субъективные» различия между предметами, которые нас иногда поражают, которые мы иногда до боли ясно чувствуем; те различия, которые выражаются в художественных образах, часто являющихся прозрением в мире реальностей. Эти различия и есть реальности ноуменального мира, гораздо более реальные, чем вся майя наших феноменов.

Мы должны стараться замечать эти реальности и развивать в себе способность чувствовать их, потому что именно таким образом — и только таким образом — мы входим в общение с ноуменальным миром, или миром причин.

* * *

Очень интересный пример понимания скрытого значения явлений я нахожу в книге «Оккультный мир» («The Occult World») в письме одного индуса-оккультиста[13] к автору этой книги А.П. Синнетту.

«Мы видим огромную разницу, — пишет корреспондент Синнетта, — между качествами двух равных количеств энергии, затрачиваемой двумя людьми, из которых один, предположим, идёт на свою обычную, покойную, ежедневную работу, а другой идёт в полицейский участок сделать донос на своего товарища. Люди науки не видят этой разницы. А мы видим специфическую разницу между энергией дующего ветра и энергией вращающегося колеса.

Всякая мысль человека, появляясь, переходит во внутренний мир и становится активным существом, соединяясь и как бы срастаясь с "духом[-элементалом]" (elemental), то есть с одной из полусознательных сил природы».

Если мы оставим пока последнюю часть этого замечания и возьмём только первую, то мы увидим, что, конечно, «человек науки» не признает разницы в качествах энергии, затрачиваемой двумя людьми, идущими: один на работу, а другой с доносом. Для науки этой разницы не видно. Наука её не ощущает и не признаёт. И, может быть, разница в действительности ещё глубже и заключается не в различии видов энергии, а в различии людей, из которых один может развивать энергию одного рода, а другой энергию другого рода. И у нас есть форма познания, прекрасно ощущающая эту разницу, понимающая и знающая её. Я говорю об искусстве. Музыкант, живописец, скульптор прекрасно понимают, что можно идти не одинаково — и даже нельзя идти одинаково. Рабочий и доносчик идут различно.

Лучше всего понимает это, по крайней мере лучше всего должен понимать, актёр.

Поэт понимает, что мачта корабля, виселица и крест сделаны из разного дерева. Он понимает разницу камня из стены церкви и камня из стены тюрьмы. Он слышит «голоса камней», понимает речи старинных стен, курганов, развалин, рек, лесов и степей. Он слышит голос безмолвия. Понимает психологическое различие молчания; понимает, что молчание может быть разное. И это поэтическое понимание мира должно быть развито, усилено и укреплено, потому что только при его помощи мы соприкасаемся с истинно реальным миром. А в реальном мире за явлениями, кажущимися нам одинаковыми, стоят часто настолько различные ноумены, что только нашей слепотой можно объяснить нашу идею одинаковости этих явлений.

Таким ложным должно оказаться ходячее представление об одинаковости и равенстве людей. На самом деле различие «палача», «матроса» и «подвижника» это не случайное различие положений, состояний и наследственности, как стремится нас уверить материализм, и не различие ступеней одной и той же эволюции, как уверяет нас теософия, а глубокое и непреодолимое различие, такое же, какое существует между убийством, работой и молитвой, принадлежащими совершенно разным [духовным] мирам. И представители этих миров могут казаться нам одинаковыми людьми только потому, что мы в сущности видим не их самих, а только их тени.

И нужно приучить себя к мысли и твёрдо установить, что это различие совсем не метафорическое, а вполне реальное — более реальное, чем многие видимые различия вещей и явлений.

Всё искусство в сущности и заключается в понимании и изображении этих неуловимых различий. Феноменальный мир — только материал для художника, как краски для живописца и звуки для музыканта; только средство понять и выразить своё понимание ноуменального мира. И ни в чём, на настоящей ступени нашего развития, мы не обладаем таким сильным средством для познания мира причин, как в искусстве. Тайна жизни заключается в том, что ноумен, то есть скрытый смысл и скрытая функция вещи, отражается в её феномене. Феномен — это отражение ноумена в нашей сфере. Феномен — изображение ноумена. И по феномену можно узнать ноумен. Только здесь ничего не сделают химические реактивы и спектроскоп. Отражение ноумена в феномене может понять и почувствовать только тот тонкий аппарат, который называется душой художника. «Оккультизм» — скрытую сторону жизни, нужно изучать в искусстве. Художник должен быть ясновидящим, он должен видеть то, чего не видят другие. И он должен быть магом, должен обладать даром заставлять других видеть то, чего они сами не видят, и что видит он.

Искусство видит больше и дальше, чем мы. Раньше было указано, что мы вообще ничего не видим, только ощупываем [нашими органами чувств], поэтому мы и не замечаем тех различий вещей, которые не выражаются физически и химически. Но искусство — это уже начало зрения [через сознательные ассоциации]. Оно видит гораздо больше того, что видят самые усовершенствованные аппараты. И оно ощущает бесконечные невидимые грани того кристалла, одну из граней которого мы называем человеком.

«Истина заключается в том, что земля — это сцена драмы, из которой мы видим только отдельные бессвязные части, и большая часть действующих лиц которой для нас невидима».

Это говорит теософическая писательница Мабель Коллинз, автор «Света на Пути», в маленькой книжке «Illusions» («Иллюзии»). И это очень верно, мы видим необыкновенно мало.

Но искусство идёт дальше обыкновенного человеческого зрения, и поэтому есть стороны жизни, о которых может и имеет право говорить только искусство.

* * *

Замечательной попыткой обрисовать наше отношение к «ноуменальному миру», к этой «большой жизни», является Диалог о пещере в VII книге «Государства» Платона.

— Представь себе, — сказал я, — людей, живущих в подземной пещере. Предположи. что эти люди с детства прикованы цепями к стене так, что они не могут повернуть головы, и видят только перед собой. Представь себе на стене, над головами прикованных людей, в глубине пещеры огонь и между огнём и узниками дорогу, отделённую невысоким парапетом, подобным ширмам, за которыми проделывают свои удивительные штуки бродячие фокусники. Представь себе, что по этой дороге идут люди и несут, подняв над своими головами, различные орудия, человеческие статуи, изображения животных и утварь всякого рода. И некоторые из идущих говорят, и другие молчат.

— Любопытное сравнение и любопытных узников приводишь ты, — сказал он.

— Да, — сказал я, — но они похожи на нас. Потому что, как ты думаешь, могут ли они видеть от самих себя и друг от друга что-нибудь кроме теней на противоположной стене пещеры?

— Как могут они видеть что-нибудь другое, — сказал он, — если всю жизнь они не могут повернуть головы.

— Но что они видят от предметов, которые люди проносят сзади них? Не такие же ли тени? И почему так? И если они могут разговаривать друг с другом, то, как ты думаешь, не дадут ли они имени тем вещам, которые видят перед собою?

— Конечно, они должны дать им имена.

— И, если в противоположной части пещеры есть эхо, то, когда говорит кто-нибудь из проходящих сзади, не подумают ли узники, что это говорят тени?

— Конечно, — сказал он.

— И они будут думать, что нет ничего истинного кроме теней [от] проносимых сзади вещей.

— Непременно так должно быть, — ответил он.

— И если их освободить от цепей и попытаться избавить от их заблуждений, то как произойдёт это? Когда одного из них освободят, внезапно заставят встать, повёртывать шею, ходить и смотреть на свет, то это причинит ему боль и страдания, и от непривычного сияния он не будет в состоянии видеть предметов, тени которых видел раньше. И что ответит он в таком состоянии, если сказать ему, что прежде он видел только призраки, и что теперь, находясь ближе к реальности, лицом к лицу с действительностью, он видит более правильно? Не начнёт ли он сомневаться в том, что видит, и не подумает ли, что то, что он прежде видел, более истинно, чем то, что ему показывают теперь.

— Наверное так, — сказал он.

— И если его заставить смотреть на самый огонь, то не почувствует ли он боли в глазах и не повернётся ли опять к теням, которые может видеть без боли, и не подумает ли он, что тени в действительности более ясны, чем предметы, на которые ему показывают?

— Совершенно так, — сказал он.

— И если его кто-нибудь возьмёт за руку и насильно поведёт по крутому и неровному подъёму на гору, и не остановится до тех пор, пока не выведет его на солнечный свет, то не будет ли узник, пока его будут тащить в гору, одновременно и страдать, и негодовать? И когда он выйдет на свет, и его глаза наполнятся блеском, то будет ли он в состоянии видеть вещи, теперь называемые для него истинными?