Петр Струве – Петр Струве. Революционер без масс (страница 58)
С наполеоновских войн, приведших к венскому конгрессу, война 1914 г. есть третья мировая война. Ибо вне всякого сомнения так называемая крымская кампания, как она ни кажется, по современным масштабам, скромным эпизодом, какой-то местной «севастопольской» борьбой, была войной мировой — последней мировой войной, в которой Россия имела против себя не только Англию, но и Францию, последней мировой войной европейского Запада против европейского Востока. В этой войне и в её местных продолжениях, итальянской (1859 г.), австрийской (1866 г.), франко-германской (1870–1871 гг.), русско-турецкой (1877–1878 гг.) и русско-японской (1904–1905 гг.) войнах, окончательно переместились прежние силы и перестроились все отношения европейского мира.
В ходе событий с 1870 по 1914 г. обозначились в Европе три основные могущественные силы, три величайшие державы: Англия, Россия, Германия. Около этих основных сил расположились силы второстепенные, просто великие державы: Франция, Австро-Венгрия и Италия.
Комбинация величайших и великих держав, которую являет война 1914 г., не была дана просто естественным ходом вещей. Её можно и необходимо было из данных исторических условий, из психологических и естественных возможностей создать построяющей политической мыслью. В этом всегда и вообще заключается та великая работа, которую выполняет дипломатия, как особое государственное искусство. Из исторических данных сложной жизни народов и государств создавать системы политических сил и приводить их в действие, — вот в чём дело дипломатии.
Почему возгорелась война 1914 года? — таков вопрос, с которым испытующая мысль будет всегда обращаться к историку и политику. Какие внутренние необходимости прорвались в этом великом столкновении? И почему эти силы, направленные так, а не иначе, действовали с исторической неотвратимостью?
Обратимся прежде всего к величайшим державам: Англии, России, Германии. Между Англией и Россией с половины XVIII века обозначились ясно соревнование и антагонизм. С переменным успехом, перемежаемая отчасти вынужденным, отчасти добровольным союзничеством, шла борьба между Россией и Англией. Последним этапом её была русско-японская война, в которой руками японцев, но вряд ли во благо самой Англии, английская дипломатия отбросила Россию на Дальнем Востоке на позиции, занятые гр. Муравьевым-Амурским.
Потрясённая японской войной Россия пережила глубокий внутренний кризис, от которого действием какого-то своеобразного политического заражения родились внутренние перемены в Австрии и Турции. Россия казалась в огромной мере ослабленной, и на этом временном ослаблении России замерла и почти потухла вековая англо-русская распря. Россия, по-видимому, стала недостаточно сильна для того, чтобы беспокоить Англию. А в то же время она была и недостаточно слаба для того, чтобы Англия или какая-либо иная держава решилась использовать частичное поражение России в 1904–1905 гг. для её дальнейшего ослабления. Тем более, что рядом с слабеющей, казалось, Россией подымалась новая сила — Германия.
Германия — это в царствование Вильгельма II обнаружилось с полной ясностью — окрепла в державу, которая явилась в одно и то же время огромной и сухопутной и морской силой. Этот рост германского могущества опирался на поразительно быстрое развитие её хозяйственных сил, — не только одного богатства, но и личных сил, ибо, в отличие от Франции, в Германии росли и множились не только вещи и деньги, но и люди.
Не только ослабление самой России в 1904–1905 гг., но и огромное естественное усиление Германии в эпоху 1888–1913 гг. определили изменившееся отношение Англии к России. Ещё раньше то же самое изменение произошло в отношениях Англии к Франции. Столкновение из-за Фашоды было последней вспышкой вековой англо-французской враждебности. Германская опасность заставила Англию искать сближения с Францией, которая совершенно очевидно не могла уже противопоставляться Англии в качестве равносильной соперницы.
Так обозначилось соотношение величайших держав: Англия — величайшая морская держава.
Германия — фактически наиболее сильная сухопутная держава и огромная растущая морская сила.
Россия — в возможности, непрерывно растущей, величайшая сухопутная держава, на море пока совершенно ослабленная.
Германия занимает и географически, и культурно, и милитарно-политически положение, промежуточное между Англией и Россией. Это положение «между» делало (до 1914 г.) Германию в единоборстве с Россией
В таком положении основной задачей германской политики должно было быть — разъединение Англии и России. Основной же задачей русской политики являлось привлечение Англии на сторону России (и Франции) в случае дипломатического или милитарного конфликта с Германией. Без Англии борьба России с Германией представлялась очень трудной, почти безнадёжной. С другой стороны, конфликт с объединёнными Россией и Англией заранее сулил Германии в конечном счёте поражение. Англия становилась осью, вокруг которой, как сто лет тому назад, неизбежно должна была вращаться мировая политика.
Россия и Германия до самого последнего времени не сталкивались сами по себе. С того момента, когда Австро-Венгрия из соперницы окончательно стала международным придатком Германии, т. е. со времён берлинского конгресса, отношения между Россией и Германией определялись патронатом последней над Австро-Венгрией. Лишь в самое последнее время ход мировой политики создал между Россией и Германией независимые от связи последней с Австро-Венгрией плоскости трения.
Вот почему до рассмотрения русско-германских отношений, для понимания этих последних, нужно уяснить себе отношения русско-австрийские, в недрах которых внешним образом родился великий конфликт 1914 г. Отношения эти определялись тем, что Австро-Венгрия из союзницы России по борьбе с Турцией, каковой она была в XVIII веке, в XIX веке стала её соперницей, систематически против России поддерживавшей Турцию и те «западные державы», которые вели такую же политику борьбы с Россией и охраны Турции. В процессе этой борьбы с Россией в значительной мере сложились и оформились великодержавные традиции Австро-Венгрии. Последняя, задаваясь расширением на юг, стремилась осуществлять такое расширение не в союзе с Россией, а либо против России, либо пользуясь затруднениями России. Так осуществилась австрийская оккупация Боснии и Герцеговины, явившаяся вознаграждением, выговоренным Австрией как плата за её нейтралитет в русско-турецкую войну.
Имея перед собой два пути политики на Ближнем Востоке: 1) полное соглашение с Россией и 2) борьбу с Россией, Австро-Венгрия роковым образом с начала 50-х гг. постепенно становилась на второй путь. Самые неприемлемые и унизительные условия Парижского мира 1856 г. были поставлены Австро-Венгрией, и согласие на них России было вынуждено формальным ультиматумом императора Франца-Иосифа. Правда, в 1876 г. состоялось так называемое рейхштадтское соглашение о Боснии и Герцеговине. Но это была оплата нейтралитета, а не соглашение о союзе. Мюрцштегское соглашение было эпизодом, не получившим значения.
Чем определялось упорное нежелание Австрии — прийти к соглашению с Россией? Тут действовал целый ряд причин и моментов. Австрия всегда находила для себя более выгодным поддерживать какую-нибудь противо-русскую комбинацию и всегда она делала это трусливо, наполовину, не доверяя ни своим силам, ни своим контрагентам. Так было при австрийце Буоле в эпоху 1854–1856 гг., так было в 1876–1878 гг. при венгерце Андраши.
Чем же обусловлена была антирусская позиция Австрии, которой по существу держался и Меттерних, навязавший России мертворождённую политику сохранения Турции?
Прежде всего тем, что, занимая позицию против России, Австрия казалась своим собственным государственным людям, начиная с самого императора Франца-Иосифа I, гораздо сильнее, чем в союзе с Россией. Это было до известной степени верно: и фактически, и потенциально Австрия была всегда бесконечно слабее России и в союзе с последней она всегда должна была бы совершенно явно оказываться слабейшей частью. Это были непереносимо для австрийского самолюбия, которое уязвлялось зависимостью от России и испытывало ату зависимость как унижение. Так было и в отношениях с Пруссией, до Кениггреца и Седана, когда уже всякие сомнения в прусском превосходстве исчезли и Австро-Венгрия раз навсегда приняла прусско-германский патронат, как некую необходимость.