Петр Сойфер – Воспитание потомства (страница 7)

Толстой это знал. Когда Кити смотрит на своего сына Митю — она видит его иначе, чем видела бы любого другого ребёнка. Это не сентиментальность. Это специализированный мозг, настроенный на конкретного человека.

Окситоциновая система: молекула привязанности у обоих родителей

Окситоцин — нейропептид, синтезируемый в гипоталамусе и выбрасываемый гипофизом в кровь, а также непосредственно в мозговые структуры через аксоны окситоцинергических нейронов. Его роль в родительстве гораздо шире, чем принято думать в популярной литературе.

У матери уровень окситоцина резко возрастает во время родов, при первом контакте с ребёнком, при кормлении грудью. Но окситоцин — не «гормон любви» в смысле безусловной нежности. Его более точная функция — усиление значимости конкретного социального стимула. Окситоцин делает сигналы конкретного ребёнка более заметными, более важными, более трудно игнорируемыми. Он буквально перенастраивает систему внимания матери.

У отцов картина не менее интересная. Рут Фельдман и её коллеги из Израиля показали, что у отцов, активно участвующих в уходе за ребёнком, уровень окситоцина сопоставим с материнским. При этом механизмы выброса различаются: у матерей окситоцин активируется преимущественно через физический контакт и кормление, у отцов — через игровое взаимодействие. Природа нашла два пути к одной цели: и мать, и отец нейробиологически «захвачены» ребёнком — просто через разные каналы.

Что происходит, когда окситоциновая система не активируется должным образом? Исследования депрессии у матерей показывают: послеродовая депрессия сопровождается сниженным уровнем окситоцина и нарушением синхронии между матерью и ребёнком. Мать не «не любит» ребёнка — она биологически лишена инструмента, который делает его сигналы достаточно значимыми. Это не моральная проблема. Это нейробиологическая — и она поддаётся лечению.

Пруст в «В поисках утраченного времени» описывает мать рассказчика как человека, чьё присутствие само по себе является успокоением — не слова, не действия, а именно присутствие. Сегодня мы знаем молекулярный механизм этого успокоения: синхронный выброс окситоцина при контакте, снижение активности оси HPA у ребёнка, переход из режима тревоги в режим безопасности. Присутствие матери — это нейрохимическое событие.

Зеркальные нейроны и эмпатия: нейробиологическая основа подражательного обучения

В начале 1990-х годов итальянский нейробиолог Джакомо Риццолатти обнаружил в премоторной коре макаки группу нейронов, которые активировались и когда обезьяна совершала целенаправленное действие, и когда она наблюдала, как то же действие совершает другое существо. Нейрон, «отражающий» действие другого, — зеркальный нейрон. Открытие было встречено с энтузиазмом, может быть, чрезмерным: зеркальным нейронам приписали объяснение всего — от языка до аутизма. Научный маятник качнулся обратно, и сегодня их роль оценивается более осторожно. Но для нашей темы их значение неоспоримо.

Подражание — первичный механизм обучения у приматов. Младенец человека начинает подражать мимике взрослого уже в первые часы жизни: высовывает язык в ответ на высунутый язык, открывает рот в ответ на открытый рот. Это происходит до того, как сформировалось осознанное «я», до любого социального опыта. Мозг буквально настроен на копирование другого мозга.

Для воспитания это означает следующее: ребёнок учится не столько тому, что ему говорят, сколько тому, что он наблюдает. Родитель, демонстрирующий определённый способ реагирования на стресс, определённый стиль отношений, определённую эмоциональную экспрессию — передаёт всё это ребёнку через механизм, который работает автоматически, без намерения и без осознания. Зеркальные нейроны не спрашивают разрешения.

Достоевский понял этот принцип раньше нейронауки. Алёша Карамазов учился у старца Зосимы не через наставления — через наблюдение за тем, как Зосима существует: как слушает, как молчит, как прикасается к людям в их боли. Это обучение через присутствие — самый древний и самый эффективный педагогический метод, имеющий теперь нейробиологическое объяснение.

Миелинизация и синаптический прунинг: мозг ребёнка — это стройка

Детский мозг — не уменьшенная копия взрослого. Это принципиально другая структура, находящаяся в процессе строительства, которое подчиняется своей собственной логике и своему собственному расписанию.

При рождении у человеческого ребёнка примерно столько же нейронов, сколько будет у него во взрослом возрасте — около 86 миллиардов. Но количество нейронов не определяет сложность мозга. Её определяют связи между нейронами — синапсы. В первые годы жизни мозг производит синапсы с огромной скоростью: к двум годам их количество достигает максимума — примерно 150% от взрослого уровня. Мозг строит колоссальную избыточную сеть — «черновик» архитектуры.

Затем начинается синаптический прунинг — «обрезка» лишних связей. Связи, которые используются регулярно, укрепляются. Связи, которые не используются, устраняются. К подростковому возрасту мозг теряет около половины синапсов, имевшихся в раннем детстве. Это не деградация — это специализация. Мозг, прошедший прунинг, работает эффективнее и быстрее, чем переизбыточный детский.

Принцип «используй или потеряй» имеет прямые следствия для воспитания. Ребёнок, растущий в богатой стимулами среде — с разнообразным сенсорным опытом, с живым общением, с возможностью исследовать и экспериментировать, — строит более плотную и разнообразную нейронную сеть, чем ребёнок в бедной среде. Это не значит, что нужно перегружать ребёнка стимулами — избыток так же вреден, как дефицит. Это значит, что качество среды в буквальном смысле формирует архитектуру мозга.

Параллельно с прунингом идёт миелинизация — покрытие аксонов миелиновой оболочкой, увеличивающей скорость проведения нервного импульса примерно в сто раз. Разные области мозга миелинизируются в разное время — и этот процесс продолжается до середины третьего десятилетия жизни. Последней миелинизируется префронтальная кора — область, ответственная за планирование, контроль импульсов, взвешивание последствий. Подросток с биологически незрелой префронтальной корой — это не «трудный ребёнок». Это существо с ещё не достроенным тормозным механизмом.

Подростковый мозг: незрелая префронтальная кора и чувствительность к социальной оценке

Подростковый возраст — один из наиболее изученных и наиболее драматичных периодов нейробиологического развития. Пубертат запускает второй — после первых лет жизни — всплеск нейропластичности: новый раунд синаптического прунинга, гормональная перестройка, резкое усиление чувствительности дофаминергической системы к социальным наградам и угрозам.

Подростковый мозг отличается специфическим дисбалансом: лимбическая система, управляющая эмоциями и импульсами, уже полностью активна и высокочувствительна. Префронтальная кора, которая должна её регулировать, ещё не созрела. Это создаёт ситуацию, которую нейробиолог Б.Дж. Кейси описала как «мощный газ при слабых тормозах»: подросток испытывает эмоции с интенсивностью, превышающей взрослую, но не располагает теми же инструментами для их регуляции.

Особенно важна чувствительность подросткового мозга к социальной оценке. Мнение сверстников активирует вентральный стриатум подростка значительно сильнее, чем взрослого: нейровизуализационные исследования показывают, что ситуация социального включения или исключения вызывает у подростка нейронный отклик, сопоставимый с физической болью или удовольствием. Это не каприз и не слабость характера — это биологическая реальность, имеющая эволюционный смысл: именно в подростковом возрасте молодое существо впервые должно встроиться в социальную иерархию за пределами семьи, и мозг настраивает всю систему на решение этой задачи.

Для воспитания это означает, что подростковый возраст — это не просто «сложный период», который нужно пережить. Это второй сенситивный период — второй шанс для среды повлиять на архитектуру мозга. Подростковый опыт — отношения, риски, ценности, столкновения с последствиями своих решений — формирует нейронные контуры, которые будут работать всю взрослую жизнь.

Достоевский в «Подростке» описал именно это: Аркадий Долгорукий переживает подростковый возраст как время, когда всё решается — не столько внешние обстоятельства, сколько то, кем он станет. Его мозг — в терминах нейронауки — находится в состоянии максимальной чувствительности к вопросу идентичности. Кто я? Куда принадлежу? По каким правилам живу? Эти вопросы — не подростковая экзальтация. Они являются нейробиологически обоснованной программой развития.

Эпигенетика родительства: как стиль воспитания влияет на экспрессию генов

Один из наиболее революционных выводов современной нейробиологии состоит в следующем: гены — это не приговор. Точнее: гены определяют возможности, но среда определяет, какие из этих возможностей реализуются. Механизм этого влияния — эпигенетика: изменения в экспрессии генов, не затрагивающие саму последовательность ДНК, но влияющие на то, «включён» ген или «выключен».

Исследования Майкла Мини, о которых мы уже упоминали в связи с системой CARE, стали классикой эпигенетики родительства. Напомним суть: крысята, получавшие много материнского вылизывания и укачивания, вырастали с иным паттерном метилирования гена глюкокортикоидного рецептора в гиппокампе по сравнению с теми, кто получал мало материнской заботы. Ген не изменился — изменилось то, насколько легко он активировался. У «заботливо выращенных» крысят рецепторы кортизола работали эффективнее, реакция на стресс была умереннее и быстрее угасала.