Петр Сойфер – Проект "Пробуждение" (страница 1)

Петр Сойфер

Проект "Пробуждение"

ПРОЕКТ «ПРОБУЖДЕНИЕ»

Психологический роман

Доктор Пётр Сойфер

«Единственное, что страшнее кошмара — это понять, что ты уже проснулся.»

Пролог

До всего

«Самые страшные изобретения рождаются не из злого умысла. Они рождаются из невыносимой любви и полного бессилия.»

Больница пахнет хлоркой и казённым кофе из автомата в конце коридора.

Аркадий Семёнович Нестеров — тридцать два года, кандидат технических наук, человек, который привык решать задачи, — сидит на пластиковом стуле в коридоре реанимации и не может решить ни одной.

Он сидит здесь уже семь часов.

Семь часов назад ему позвонили с незнакомого номера. Женский голос, казённый, без интонации: «Вы Нестеров Аркадий Семёнович? Муж Нестеровой Екатерины Михайловны?» Арк сказал да, он муж, что случилось, где Катя. Голос сказал: приезжайте в Городскую больницу номер семь, отделение реанимации, третий этаж. Арк спросил: что случилось. Голос сказал: приезжайте.

Он приехал через двадцать минут — бросил машину на газоне у входа, потому что не было времени искать парковку. Его встретил врач — молодой, уставший, с тёмными кругами под глазами — и сказал: авария на Садовом, грузовик не вписался в поворот. Катя была на пешеходном переходе. Операция уже идёт. Ждите.

Это было семь часов назад.

С тех пор Арк сидит на пластиковом стуле и смотрит на дверь реанимации. Дверь серая, металлическая, с небольшим окошком из матового стекла. Через это стекло ничего не видно — только размытый свет и иногда движение, которое может быть чем угодно.

Арк — человек, который умеет ждать. Он умеет ждать результатов компиляции, умеет ждать рецензий на статьи, умеет ждать, пока задача решится сама, если её оставить на ночь. Он думал, что умеет ждать.

Он не умеет ждать этого.

Каждые несколько минут он встаёт, делает несколько шагов к двери, останавливается, возвращается. Медсестра за стойкой в начале коридора — пожилая, с очень усталыми глазами — уже перестала на него смотреть. Видела таких.

В голове у Арка не мысли. Фрагменты.

Катя утром. Она собиралась быстро — всегда быстро, он был медленным, она торопилась. Надела синее пальто. Он не сказал, что синее пальто ей идёт — он думал об этом, но не сказал, потому что собирался сказать вечером, за ужином, когда будет время. Он планировал это — «скажу вечером» — и теперь это «вечером» висит у него в голове как незакрытая вкладка в браузере.

Катя три недели назад. Они поспорили из-за глупости — он не помнит из-за чего, что-то бытовое, посуда или планы на выходные. Она обиделась. Он не извинился сразу, потому что думал, что она преувеличивает. Через день всё прошло само — они оба сделали вид, что ничего не было. Он не извинился.

Катя год назад. Она сказала: ты иногда живёшь как будто у тебя есть запасная жизнь. Как будто настоящая начнётся потом. Он не понял тогда, что она имела в виду. Сказал: не говори ерунды. Она не стала спорить. Замолчала так, как она умела замолкать — не обиженно, а с каким-то тихим пониманием чего-то, чего он не понимал.

Он сидит на пластиковом стуле и думает: если бы он мог вернуться в любую из этих точек — синее пальто, посуда, запасная жизнь — он бы сделал всё иначе. Это такая простая мысль. Такая очевидная. Почему она очевидна только сейчас?

Потому что сейчас страшно, говорит ему что-то внутри. А страх — единственное, что делает людей честными.

Арк встаёт снова. Идёт к двери. Останавливается.

За матовым стеклом — движение.

Потом дверь открывается, и выходит тот самый молодой врач. Смотрит на Арка. И Арк понимает раньше, чем врач открывает рот — понимает по тому, как врач на него смотрит: с той особой смесью сочувствия и профессиональной дистанции, которая бывает только в одном случае.

— Мы сделали всё возможное, — говорит врач.

Арк слышит эти слова и не понимает их. Он понимает каждое слово отдельно. Вместе они не складываются в смысл.

— Она... — говорит он.

— Я очень сожалею.

Арк садится обратно на пластиковый стул. Не потому что решает сесть — просто ноги перестают держать.

Коридор продолжает существовать. Хлорка. Кофе из автомата. Медсестра за стойкой. Всё это продолжает существовать с той чудовищной, оскорбительной обычностью, с которой мир продолжает существовать, когда ему следовало бы остановиться.

Арк сидит.

Он не плачет. Он не может плакать — это придёт позже, через несколько дней, когда в квартире он найдёт её книгу с загнутой страницей. Сейчас он просто сидит и чувствует, как что-то в нём — что-то, что он не умеет назвать — медленно, необратимо, перестаёт работать.

Как будто кто-то выключил звук.

Не боль. Не горе. Звук.

* * *

Первые недели Арк не спит.

Не из-за бессонницы — он ложится, закрывает глаза. Но как только темнота становится плотной, как только граница между бодрствованием и сном начинает размываться — он выныривает обратно. Резко, с сердцебиением, с мокрой спиной.

Не потому что снятся кошмары.

Потому что снится Катя.

Живая. Обычная. На кухне, в синем пальто, с книгой. И это невыносимее любого кошмара — видеть её живой и знать, что это не правда, и не мочь уйти из этого знания, потому что уйти некуда.

Он просыпается каждый раз, когда она поднимает на него глаза.

Он не хочет видеть её глаза. Он боится, что в них — знание. То самое тихое знание, с которым она иногда на него смотрела живая. Про запасную жизнь. Про «потом». Про синее пальто.

Арк перестаёт ложиться спать ночью. Работает до рассвета, падает на несколько часов в середине дня — тогда снов почти нет, только серая усталость без образов.

Через три месяца у него постоянный звон в ушах, дрожат руки по утрам, и он не помнит, что ел вчера.

Коллега на кафедре — пожилой профессор, переживший инфаркт, — смотрит на него и говорит: Аркаша, тебе нужно спать. По-настоящему спать.

Арк знает. Но «по-настоящему» стало недоступно.

* * *

Идея приходит в четыре утра, через полгода после больницы.

Арк сидит за компьютером — не работает, просто сидит, потому что кровать хуже — и смотрит на код, который написал три года назад. Это был проект по нейрокогнитивным интерфейсам — сухой академический проект, который лежит в ящике стола незащищённым и уже неинтересным.

Но в нём есть кое-что.

Он листает старые записи. Находит раздел про «паттерн (паттерн — устойчивая повторяющаяся структура поведения или активности мозга)ы тревожной активации во время перехода в фазу медленного сна». Читает свои же слова, написанные три года назад, когда Катя была жива и он писал про мозг как про абстракцию, а не как про то, что у него самого в голове:

«Основная проблема не в содержании сна, а в состоянии, предшествующем сну. Мозг, находящийся в режиме хронической тревоги, не умеет переключаться. Ему нужен буфер. Мягкий переход. Что-то, что скажет: здесь безопасно. Здесь можно остановиться».

Арк смотрит на это предложение долго.

Здесь безопасно. Здесь можно остановиться.

Он думает о Кате на кухне. О том, как она поднимает глаза от книги. О том, что он каждый раз просыпается, не давая ей этого сделать.

А что, если не просыпаться?

Не в том смысле — нет. Он имеет в виду другое: что, если создать буфер, о котором он писал три года назад? Мягкое пространство между бодрствованием и сном, где мозг не тревожится, а просто — существует. Где образы не захватывают, а успокаивают.

Где он мог бы видеть Катю. И не просыпаться от страха увидеть её глаза.

Просто видеть её. Просто быть рядом. Хотя бы во сне.

Это не безумие, думает Арк. Это терапия. Это то, что делают психологи — только они делают это словами, а он сделает это кодом. Он даст мозгу якорь. Безопасный образ. Буфер.

Он разворачивается к клавиатуре.

Начинает печатать.

За окном темно. Звон в ушах есть. Руки не дрожат — первый раз за несколько месяцев руки не дрожат.