Петр Сойфер – Палач его святейшества (страница 2)

Отец встал первым — он всегда спал в рубашке, «на случай», не уточняя на какой. Открыл ставню, помолчал, потом кивнул.

— Заходите через чёрный ход. Тихо.

Повернулся ко мне — лицо в тени, но глаза блестели, как у кошки в темноте.

— Вставай. Чистую рубашку. Умой руки.

Женщина стояла во дворе, в квадрате звёздного неба, между стен, пахнущих луком и золой. Держала на руках мальчика лет шести — тот не плакал, просто лежал, прижавшись щекой к её плечу, и его правая рука болталась под углом, каким рука не должна болтаться.

— Упал с лесов, — прошептала женщина. — На стройке. Муж работает... Мы не можем... Больница спросит... А потом...

Она не договорила. Мы знали, что «потом». Кто-то узнает, что ребёнка лечил палач, — и рука, которая исцелила, станет такой же нечистой, как та, что казнит.

— Положите его на стол. Джованни — фонарь и воду.

Мальчик оказался лёгким. Его рука заканчивалась там, где должна была продолжаться.

Отец прикоснулся к ней. Пальцы двигались медленно, почти ласково — не давил, слушал. Потом посмотрел на меня.

— Положи ладонь сюда. Почувствуй.

Моя маленькая, грязная, смолистая ладонь легла на плечо мальчика. Кожа горячая, почти обжигающая. Под ней — мышца, напрягшаяся от боли, и глубже — твёрдость кости, ушедшей не туда. Как дверь, сбитая с петель.

— Чувствуешь, где сустав?

— Да.

— Чувствуешь, где он должен быть?

Я закрыл глаза — и впервые в жизни увидел руками. Кожа, мышца, сухожилие, кость — всё одним целым, и в этом целом что-то смещено. Камень, который можно вернуть на место, если знать, в какую сторону толкнуть.

— Да.

— Тогда держи. Крепко. Думай о том, что будет, когда кость встанет на место. Не о крике. О том, что будет после.

Мальчик закричал — не громко, был слишком измождён. Всхлип, прерванный ударом, когда отец одним коротким движением — не рывком, а толчком, как вправляют дверь, — вернул плечо в гнездо. Потом лучевая кость. Потом шина из лозы и бинтов.

Всё заняло меньше часа.

Женщина подошла ко мне. Взяла мои руки — обе. Её ладони мокрые от слёз и пота. Прижала пальцы к губам, и слёзы падали на мои костяшки — горячие, чужие, человеческие.

— Благодарю вас, синьор... Бог вас благословит... Бог вас...

Слово застряло у неё в горле. Она отпустила мои руки так быстро, словно обожглась, схватила мальчика, прижала к себе — и они ушли в темноту. Дверь захлопнулась.

В доме остался только запах — её слёз, её страха, её благодарности, оборвавшейся на полуслове.

Я стоял у стола и смотрел на руки. На левой ещё оставалась влага — от её губ, от её слёз, от дрожи чужой благодарности. Тёплая. Пульсировала.

Отец мыл инструменты. Не обернулся.

— Ложись спать, Джованни.

— Она сказала «Бог вас благословит», — произнёс я. — А потом остановилась. Почему?

Отец замер. Вода в тазу была чёрной.

— Потому что вспомнила, чьи руки её исцелили. И поняла: благословение через такие руки она принять не может. Потому что завтра эти же руки могут ломать кости на плахе. Тогда её благодарность станет соучастием.

— Но я же помог. Я сделал хорошо.

Он обернулся. Впервые за этот вечер я увидел его лицо полностью — старое, изборожденное, уставшее так, как устаёт камень, на который веками падает вода.

— Ты сделал своё дело. И она сделала своё. Ложись.

Я лежал на лавке и чувствовал левую руку. Всё ещё тёплую. Это было новое — не функция, не инструмент, не расчёт. Живое.

Утром мы пошли на рынок. Не на тот, что на Кампо деи Фьори, — туда нам нельзя без плаща. На наш, трастеверский, у ворот Санта-Мария. Там продавали рыбу, которую не купили на том берегу, овощи с червоточинами, ткани со скидкой за брак.

Люди расступались — не резко, не крича, просто делали шаг в сторону, опуская глаза. Кто-то крестился. Кто-то шептал.

Мы прошли мимо лавки с сыром.

Там стояла она. Торговала — взвешивала пекорино для покупательницы в синем платке. Увидела нас. Я увидел, как она увидела.

Не крикнула. Не убежала. Просто отвернулась — быстро, резко, как будто в глаза ударил дым от пожара. Когда мы прошли, я услышал, как она плюнула. Громко, целенаправленно. Слюна упала на булыжник рядом с моим сапогом.

Я остановился. Посмотрел на неё. Не обернулась. Смеялась с покупательницей, показывала, какой сыр свежий, — и голос был обычным, весёлым, человеческим. Таким же, каким был вчера ночью, когда она плакала над моей рукой.

— Не останавливайся, — сказал отец, не оборачиваясь.

— Но она...

— Я знаю. Иди.

Я шёл, и левая рука постепенно остывала. Солнце грело, но не так. Я сжал ладонь в кулак, пытаясь удержать тепло, — но оно утекало, как вода сквозь пальцы. К концу рынка моя рука была такой же, как правая. Холодной. Сухой. Функциональной.

В этом мире есть два вида прикосновений. Одни оставляют тепло, но его нельзя показать на людях. Другие оставляют пустоту, но их видят все. Между ними — мост. Длинный, каменный, с ангелами на перилах. Мост, который я должен был перейти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.