Таким образом, в общем религиозная самомнительность поддерживалась на Руси всеми и дружно. Русское христианство, со всеми местными особенностями, есть единственное в мире истинное христианство: таково было общее положение. Русская Церковь стала синонимом Церкви вселенской; идеал Церкви вселенской был заключен в географические пределы Церкви русской. Отсюда сама собой следовала мысль, что не о том следует заботиться, чтобы поднять уровень русской Церкви до уровня Церкви вселенской, а о том, чтобы сохранить во всей неприкосновенности все то, что имела тогда Церковь русская.
§ 3. Эсхатологические чаяния, существовавшие на Руси
Мысль об исключительном значении Москвы в «последние» времена лежала в основе русских эсхатологических чаяний XVI–XVII века. Вопрос о кончине мира, не открытый людям, занимал умы христиан всех веков. В древнейший период пришествие антихриста, имеющего явиться пред кончиною мира, тесно связывали с падением римской империи: вместе с тем и сам антихрист был выводим из Рима. Когда, в V веке, Рим политически пал, идею вечного Рима перенесли на Константинополь, а после его падения (1453 г.) на Москву. Именно стали думать, что Москва с её русским православием есть, так сказать, «удерживающее» явление антихриста, и что, наоборот, с отступлением Москвы от православия должна последовать кончина мира. Весьма интересные подробности заключались в ответах на вопросы: откуда нужно ждать «тяжкого поветрия» для московского православия и когда? В ответ на первый вопрос упорно указывали на латинский Запад. О латинстве у нас издавна судили очень невыгодно, – не лучше, чем о язычестве. Латинскую веру русские всегда называли не иначе, как «злою, поганою», латинские таинства и обряды «богомерзкими»; латинянам приписывали всевозможные заблуждения, нередко и такие, в каких латиняне были неповинны; пастырскими посланиями запрещалось православным вступать с «латиною» в общение, не только церковное, но и житейское; даже самое имя латинянина сделалось русским ненавистно и употреблялось как ругательное. Чем хуже думали русские о латинстве, тем скорее могла возникнуть мысль о связи латинства с грядущим царством антихриста. Вместе с тем очень рано среди русских получили обращение такие древне-отеческого происхождения творения, имеющие своим предметом изображение пришествия антихриста, в которых нарождение антихриста полагалось в римской империи, в латинском мире. Таким образом, легко было прийти к убеждению, что антихриста нужно ждать с Запада, из веры латинской, – по крайней мере в том смысле, что явление антихриста имеет тесную связь с тем отступлением от веры, которое началось на Западе со времени разделения Церквей. Судьбы русской Церкви и отечества в конце XVI и начале XVII века дали новую обильную пищу мистическому настроению русских умов в отношении Запада. Тогда православная Россия должна была выдержать открытую кровавую борьбу с враждебным ей латинством. Уния 1596 года отторгла от Церкви большую часть южной России и положила начало жестоким страданиям православных. В этой борьбе уже прямо был высказан взгляд на папу, представителя латинства, как на лицо, способствующее скорее осуществиться тому «отступлению», за которым последует явление антихриста, – папа, по крайней мере, «наивышний предтеча» антихриста. Выразителем таких идей был защитник православия Стефан Зизаний, – в своем толковании на XV слово св. Кирилла иерусалимского «об антихристе»; Зизаний определил и время кончины мира, повторив общерусское мнение, что она последует в восьмой тысяче лет от сотворения мира. Это толкование было напечатано в 1596 году. Другой ревнитель православия Захарий Копыстенский, архимандрит киево-печерский, в своем сочинении «Палинодия» гадательно указал самый год явления антихриста, – именно 1666. Палинодия была написана в 1620–22 гг. В смутные времена самозванцев от папистов много пострадала и северо-восточная Россия. Куда ни являлись поляки, везде оставляли за собой горы могил, развалины храмов, монастырей, селений. Видя такие страшные бедствия своего отечества, православный русский народ думал, что приблизились последние времена, тем более, что все это совершалось в восьмой тысяче лет; виновников бедствий современные сказания называют слугами антихриста, папу, как их «духовную главу» – самим антихристом. Что же удивительного, если мысли Зизания о папе и Копыстенского о 1666 годе скоро перешли в Москву, были усвоены даже в буквальном их изложении и, как увидим, когда приспело время, наделали громадных тревог!
§ 4. Состояние богослужебных книг до открытия книгопечатания в Москве
Указанные особенности русской церковной жизни известным образом отразились на состоянии наших богослужебных книг и церковных обрядов и на опытах их исправления. Уважение к книгам, как оно ни было велико, не исключало возможности сильной порчи их, равно и охранение обрядов не исключало возможности привнесения в них новшеств, но попытки исправления как книг, так и обрядов встречались неодобрительно – и потому, что богословское невежество перенесло уважение на самые форму обряда и букву книг, и потому, что к греческим книгам и обрядам, с которыми надлежало сравнивать наши книги и обряды, относились подозрительно, и потому, наконец, что, не веря ни в какую порчу чего либо церковного русского, многие перестали верить, применительно к эсхатологическим чаяниям, в возможность и какого либо «исправления» церковного.
Богослужебные книги, принесенные в Россию из Греции вместе с христианством, даже на первых порах не определили единообразия в русской богослужебной практике. В XIII–XV в.в. наше богослужение постепенно развивалось, параллельно богослужению греческой и южно-славянских Церквей; там появлявшиеся видоизменения чинов заносились к нам; здесь нередко различные редакции богослужебных чинов соединялись вместе, в готовые их списки вносились дополнения и изменения и, таким образом, разнообразие увеличивалось; неудивительно, если книги разногласили между собой – и своим составом, и распорядком чинов; даже в чине литургии не следовали одной редакции, тем более – в других чинопоследованиях. Самый Устав церковный был не один и тот же, а потому влиял на разнообразие богослужебной практики, которое затем и вносилось в богослужебные книги: в конце XIV в. на севере России входит в употребление Устав иерусалимский, но рядом с ним еще продолжал существовать Устав студийский и уступил (в XV в.) место первому не прежде, как значительно повлияв на его изменение. Что касается самого текста богослужебных книг, то неправильности его зависели частью от переводчиков, частью от переписчиков. Переводчики нередко плохо знали одни язык греческий, другие – славянский: отсюда напр. ψιλός = «нагой» переводили знакомым словом ὑψηλός = «высокий», вместо ἐκκλεῖσαι, что значит «отлучить от церкви» читали: ἐκκλησία = «церковь». Переписывали книги сначала с большим тщанием, потому что питали к ним величайшее уважение. Труд выполняли архиереи, иногда князья и даже княжны. В монастырях это дело признавалось первою обязанностью иноков. Списывали книги «себе на спасение» и «отпущение прегрешений», боясь скрыть «талант» свой по подобию «ленивого раба». Идеалом переписчиков была механическая аккуратность и отчетливость копииста: «не щадя многих трудов» следили, чтобы где-нибудь не отступить от оригинала «в строке, или в слове, или в титле, или в точке». Но от идеала далеко до действительности. Ошибки переписчиков происходили от разных причин. Случались, напр., пропуски нескольких слов – при двух рядом стоящих отделениях их с одинаковым началом или окончанием; в других случаях, наоборот, допускались прибавления – в смысле пояснения, например у Мф. 5:22: «рака бо речется сирски оплеван». От смешения одной буквы с другою вместо: «Едомлим» писали «Еломлим»; иногда неправильно разделяли слова вследствие того, что первоначальный славянский текст писался сплошь, без знаков препинания и пробелов. При письме под диктовку легко было смешивать созвучные слова, отчего, напр., вместо «видеста очи» писали «видеста отцы», вместо «помогая» – «помахая», вместо «нарок» – «народ». Иногда переписчик сам замечал свою ошибку и делал поправку на поле, не всегда удачную; там же писались слова и целые выражения, которыми думали заменить слова и выражения текста, а равно и слова сомнительные; последующий же переписчик, признав выноску за пропуск, заносил её в строку: так, например, появились два слова в восьмом члене Символа веры «Господа истинного» на одно греческое «τὸ κύριον». Один переписчик написал слово «десять» там, где следовало написать «Иисус», потому что в оригинале имя это было начертано сокращенно Іc҃ вторая буква сгладилась. Особенно сильная порча книг началась тогда, когда нужда в книгах вызвала писцов-промышленников, людей невежественных, которые, обратив переписывание в ремесло, ради пропитания, заботились не о верности списков, а о том, чтобы написать их побольше, и мало беспокоились тем, что под их спешным пером, по выражению царя Иоанна IV, «опись к описи прибывала и недописи».
Лучшие люди, правда, заботились об исправлении церковно-богослужебных книг; но попытки их не имели характера цельного исправления, а были отрывочны. Сюда относится св. Алексий митрополит (1354–1378), по преданию, проверивший славянский текст Нового Завета по греческим спискам; сюда же принадлежит митр. Киприан (1378–1406), старавшийся согласить богослужение русской Церкви с богослужением восточным и установить однообразие в тексте богослужебных книг. Только уже в XVI веке на неисправность богослужебных книг обратили внимание при дворе великого князя. Разумеем исправления древлеписьменных книг преп. Максимом Греком. Он прибыл в Москву 4 марта 1518 года, из Афонского Ватопедского монастыря, по вызову великого князя Василия Иоанновича. Максим был человек ученый и имел прямой, открытый характер. Он был призван собственно для перевода сводной Толковой Псалтири. Чрез год и пять месяцев Максим окончил свой труд; русские иерархи, во главе с митрополитом Варлаамом, соборно одобрили книгу, великий князь щедро наградил переводчика и поручил ему другое весьма важное дело – исправление наших богослужебных книг. Максим начал с Триоди и потом исправлял: Часослов, Минею, Апостол. Много ошибок нашел он здесь, даже очень грубых, противных не только грамматическому и логическому смыслу речи, но и православному учению, как будто книги побывали в руках еретиков. В Часословах, напр., говорилось об Иисусе Христе, что Он «един точию человек», в Толковых Евангелиях – что Он «безконечною смертию умре», в Триодях – что Он «создан и сотворен», в каноне в неделю Фомину – что плоть Его по воскресении «неописуема», о Боге-Отце в Часословах встречалось выражение – что Он «собезматерен Сыну», в Триодях об Иисусе Христе – «два Мене познайте». Неудивительно, если Максим стал доказывать, что русские книги должны быть исправлены коренным образом – чрез сличение их не только с древними славянскими списками, но и с греческими, и притом лицами вполне образованными, знакомыми с грамматикой, риторикой и философией. При тогдашнем недоверии русских к грекам и их книгам и взгляде на свое благочестие такое суждение афонского инока было признано оскорбительным для национального русского чувства. И о чем же заговорили!? – о том, что Максим своим «делом» наносит великое оскорбление русским чудотворцам, которые по этим священным книгам благоугодили Богу и прославлены от Него святостью и чудесами. При этом существовавшее уважение в букве книг готово было подозрительно встретить и каждую частную перемену в них. К сожалению, Максим, знаток греческого и латинского языков, мало еще знал тогда по-русски; ему дали двух толмачей – Димитрия и Власия, знавших в свою очередь только по-латыни, так что Максим переводил с греческого на латинский язык, а толмачи – с латинского на славянский. Неизбежны были взаимные недоразумения, неточности в переводе, искажения, даже грубые ошибки… В 1525 году Максим позван был к ответу. Его судили за разные вины и, между прочим, за вины против православной веры. Протопоп Афанасий, поп Василий, да протодьякон Иван Чушка подали запись, в которой отзыв Максима о русских книгах был выставлен в неправильном свете, – признан «хулою» на книги. Судьи и сами были того же мнения и потому охотно стали отыскивать улики против Максима. Между прочим, переводчику поставили в вину такое выражение: «аще кто наречет Пречистую Деву Марию, да будет проклят», – выражение, которое при неправильности своего построения не дает оснований для догматических выводов: так были придирчивы судьи! Между тем в переводах Максима были и действительно грубые ошибки, – где было написано: «Христос седе одесную Отца» или «седяй», Максим вместо этого написал: «седев, седевшего, сидел». Суд кончился тем, что Максим был послан в Волоколамский монастырь и там заключен в темницу; там мучили его голодом, дымом, морозом и другими «озлоблениями и томлениями». В 1531 году грека снова потребовали в Москву и поставили пред собором. Из Метафрастова жития Пресвятой Богородицы прочитали: «Иосиф… обручает себе отроковицу, совокупления же до обручения бе». Максим сказал: «это ересь жидовская, я так не переводил». – «А зачем ты загладил большой отпуст Троицкой вечерни?» – спросили Максима ревнители буквы. – «Дрожь мя великая поимала и ужас на меня напал, когда я стал, по приказанию Максима, заглаживать сей великий догмат премудрый» – сказал писец Медоварцев, отвечая общему настроению присутствующих. Максим трижды повергался ниц пред собором, прося прощения или снисхождения, но не смягчил тем своих судей. «Аки хульника и священных писаний тлителя» Максима отлучили от причащения св. Христовых таин и в оковах послали в тверской – Отрочь монастырь. Вместе с Максимом были осуждены его писцы: Медоварцев и Сильван; последнего в Волоколамском монастыре задушили дымом. Живя в заключении, Максим написал «Исповедание веры»: из этого «Исповедания» могли видеть, что Максим – чистый сосуд веры православной, что если и допускал он в переводах «некие» погрешности, то по неведению, по незнанию русского языка, и однако участь Максима не переменилась. Напрасно ходатайствовали за него и восточные патриархи. Только в 1553 г. Максим переведен был на свободное житие в Сергиеву лавру, а м. Макарий разрешил ему причащаться; но, изнуренный страданиями, Максим прожил не долго; в 1556 г. он скончался и погребен в лавре.
