Петр Немировский – Мария Пустынная, или История одного льва (страница 2)

Она приносила в студию еду для своего «затворника Эль Греко», как она его называла. Жалела его, когда, сидя у ее ног и положив голову ей на колени, Гурий страдальчески смотрел на неудавшийся рисунок, который он в сердцах заляпал краской.

В его картинах, в лучших из них, было видно несомненное дарование. Дарование многообещающее, но еще не раскрывшееся. У Гурия был сложный характер: в его душе уживались крайности. При всей своей устремленности ввысь он мог быть очень черствым; отрешенность от житейской суеты сочеталась у него с непомерным тщеславием; он хорошо владел техникой рисования, требующей кропотливого труда, но его снедала гордыня. Словом, это был один из тех талантов, которые могут развернуться во всей своей полноте, но чаще по разным причинам впустую растрачивают то, что имели.

В его дар верила мама, отдавая сыну все сэкономленные деньги из своей скромной зарплаты библиотекаря. Отец из семьи ушел. Душевной близости между сыном и отцом никогда не было. Человек, далекий от искусства, отец Гурия не понимал, чего ради сын так мытарится, когда открыто столько возможностей для бизнеса. Отец владел фирмой по продаже стройматериалов и выполнению ремонтных работ. Как бы то ни было, он нередко обращался к Гурию, чтобы тот помог ему в бинесе и, когда сын соглашался, щедро ему платил. Отец втайне надеялся, что рано или поздно сын «поумнеет» и станет его бизнес-партнером.

Приятели по художественному «цеху» потихоньку расставались с искусством, уходили в коммерцию, а Гурий, упрямец, все колдовал над холстом в своей студии, на съем которой едва хватало денег. Галерейщики за картины платили гроши.

И вот, словно с зимнего моря, в его студию стали накатывать волны меланхолии и сомнений. Чаще, чем прежде, Гурий возмущался тем, что имена бездарей с кисточками, но при деньгах и со связями, у всех на слуху. Временами он даже переставал верить в свое призвание.

Потом от него ушла Ирен, ушла к успешному галерейщику, который не раз обманывал Гурия с контрактами при покупке картин. Э-эх…

И с ее уходом в Гурии что-то окончательно надломилось. Его студию стали посещать бесы. Бесы на весь день затягивали окна шторами, опрокидывали банки со смывкой и ломали немытые кисти. Бесы тянули Гурия в рестораны, бильярдные и стриптиз-клубы. Стали приносить водку.

Однажды бесы привели Никиту. Никита когда-то учился вместе с Гурием в художественном институте, на факультете прикладного искусства, но бросил на третьем курсе и толком никем не стал. У него был странный голос – когда-то звонкий, но с годами сильно прокуренный. Теперь Никита в основном хрипел, но сквозь хрипотцу порой прорывалось тоненькое козлиное блеянье. Голова Никиты всегда была гладко, до блеска, выбрита, напоминая костяной бильярдный шар.

Никита принес – «для натюрморта» – героин и шприц.

И стал Гурий бандитом.

Глава 3

Он просиживал ночи в кабаках, гудел с братвой на дачах, на кораблях. Деньги тратил безумно, с такой же легкостью, с какой и добывал их. Ничего не осталось и в помине от прежнего Гурия. Для ресторанов он одевался с шиком, а когда «зависал» на наркотиках, то становился похожим на бездомного, вдобавок его отравленное опиумом тело источало резкий неприятный запах.

В бандитском мире у него была кличка Грек. Они грабили магазины, обкладывали данью бизнесменов. Знаменитый «Привоз» контролировала тогда грузинская мафия, но базар «Южный» отбила банда, в которой состоял Гурий. Со временем, однако, он переключился исключительно на арт.

Пожалуй, никогда прежде в Одессе не было такого бича для художников и галерейщиков. Всю ненависть за свою измену профессии и свое малодушие перед испытаниями Гурий обрушил на бывших собратьев-художников, а также на галерейщиков, арт-дилеров, даже на владельцев багетных мастерских, – словом, всех тех, кто каким-то образом был связан с живописью. Он знал, где, в какой галерее продаются хорошие картины, у какого художника покупают работы, в какой мастерской изготавливают качественные изящные рамы.

Иногда он совершал ограбление какой-либо галереи даже не ради выгоды, а из мести, чтобы удовлетворить свою ненависть. А порой мог организовать избиение какого-то успешного талантливого художника. Потом, пьяный, сидя в ресторане или стриптиз-клубе или на чьей-то квартире со шприцем в руке, он ощеривал рот, довольный, что все успешно прошло.

Катился Гурий по самой крутой наклонной, круче не бывает. Были и аресты, и баснословные деньги, потраченные на адвокатов, и не менее баснословные взятки следователям, и передозы от маковых головок. Были и скандалы с матерью, и «скорые помощи», и больницы.

Хоронил друзей. Того застрелили, того, пьяного, сбила машина. На Таировском кладбище, на могилах, пили, поминая погибших, клали цветочки: «Спи, брат-Князь, земля тебе пухом… Спи, брат-Чиж…»

Случалось, правда, крайне редко, что Гурий задумывался: а, может, и ему было бы лучше с ними там, в земле?..

Кстати, неподалеку от этих могил, на греческом участке, возвышался черный гранитный камень в форме церквушки под крестом. Дед… дед… Исповедник веры Христовой. Тайные службы в катакомбах, как во времена гонений на первых христиан.

В детстве Гурий любил представлять, как где-то за городом в каменоломни спускается горстка людей. Там, под землей, в слабом свете фонариков и свечей, бородатый дедушка Ионос облачается в ризы. Затем ставит на подставку иконы, освящает кадильницу…

А потом дед – в черной робе зека и шапке-ушанке. Валит лес на Воркуте. И в ссылке, в Ижевске. И снова – в Одессе, с больными почками и слабым сердцем, после туберкулеза. И опять – катакомбы, и служение Христу. Дед дожил до тех дней, когда в Одессе наконец открылось Греческое подворье при Свято-Троицкой церкви. Успел там послужить. Там его и отпевали…

Вот бы сейчас стряхнуть Гурию все, как дурной сон, и пойти туда, к черному гранитному камню под крестом. Постоять там на коленях, поплакать.

Но не ходил туда Гурий. Не мог. А стоял у свеженасыпанных холмиков земли на могилах братков. И только косился порой в ту сторону, где была могила дедушки Ионоса.

Глава 4

Как-то раз Гурий с приятелями-бандюками и веселыми подружками отправился в Египет, на берег Красного моря, на знаменитый курорт Шарм-эль-Шейх. Загорал там с компанией на пляже, летал над морем на дельтаплане, курили гашиш через кальян.

А на третий день какая-то сила потянула Гурия, позвала. Покинув отель, в одиночестве пошел он туда, где в вечереющем чернильном воздухе еще были хорошо видны очертания гор пустыни.

Удивительные горы – с перемечивым цветом склонов, от красно-бурого до дымчато-серого. Днем, в знойной дымке над затвердевшим песком, эти горы кажутся надвигающимся миражом, а вечером, в быстро сгущающихся сумерках, они как бы оседают, обступив берег неприступными громадами. И жутко от их немоты и тысячелетнего безразличия к человеку…

Чего искал там Гурий? Что хотел найти в той холодной безмолвной пустыне?

Ползал Гурий по горам, взбираясь на крутые склоны. Толстый слой тысячелетней грязи трескался, разламывался под его сандалиями. Острые камни царапали ему ладони. Он падал, скатывался вниз, в какие-то глубокие ямы, провалы между гор, вершины которых касались небес, усыпанных яркими звездами.

Прислонившись спиной к еще теплой скале, закурив сигарету, весь в песке, измазанный грязью, смотрел Гурий на эти горы в слабеньком дрожащем темно-лиловом свете и чувствовал сердцем эту картину ночной пустыни – лучшую во Вселенной, ту, что доселе никем не была и никогда не будет написана, потому что Бог эту картину создал только для созерцания. И от неслыханного счастья и радости, переполнявших его сердце, от осознания того, что на земле есть такая Божья Красота, Гурий вдруг начал плакать…

– Р-р-р! – раздалось вдруг грозное рычание рядом.

Словно острые гвозди ударили его сзади. Гурий шарахнулся, отскочил в сторону. Через миг некая темная сила ринулась на него.

Тяжелый удар сбил Гурия с ног и повалил на землю. Кто-то стал рвать его спину, обдавая горячим дыханием лоб. Кто-то бил его по голове. Испустив истошный вопль, Гурий пополз вперед, чтобы вырваться из мощных лап. Выбрался на коленях, но снова был сбит ударом в спину. И снова его царапали когти, и рвали ему кожу, и били по голове, будто пытаясь содрать волосы. Он ощутил, как клыки вонзились в его левое плечо, и острая боль от разорванного сухожилия обожгла его до самых пят.

Он снова выполз, чувствуя на всем теле теплую липкую кашу – кровь, смешанную с грязью. Отталкивался локтями, стараясь убежать, карабкался вверх по камням, скатывался, и снова клыки впивались в него. Он кричал, задыхался, в глазах было мутно от крови и песка. Но горячее дыхание не отступало.

И тогда Гурий понял, что он не убежит от этого льва, что единственное спасение – драться. Уже обезумевший, пошел вперед, ударяя со всей силы кулаками эту рычащую массу куда попало: в гриву, в грудь, в морду. Потом снова попытался бежать…

Светало, первые лучи солнца стремительно разгоняли мрак. Гурий заполз в какую-то щель под скалой. Начал выгребать из-под себя песок, сооружая своего рода бруствер. Из ямы он видел только львиные лапы и изредка гриву, когда лев тыкался головой в бруствер. А Гурий все выгребал из-под себя песок, не переставая кричать охрипшим, сорванным голосом.