Петр Люкимсон – Иосиф Флавий. История про историка (страница 84)
Иосиф же в ответ говорит о том, что на протяжении многих веков своей истории евреи породили немало выдающихся личностей, прежде всего народных лидеров и пророков, о которых он рассказал в своей книге «Иудейские древности».
Однако главную заслугу евреев перед человечеством — и в этом он опять намного опережает свое время! — Иосиф видит в создании основ человеческой морали, наилучшего, с его точки зрения, законодательства, охватывающего абсолютно все — от общественных до самых интимных — стороны человеческой деятельности, и, наконец, универсального представления о Боге, к которому в итоге, по сути дела, пришли и многие великие греческие философы.
Закон, полученный пророком Моисеем от Бога, утверждает Иосиф, вне сомнения, является одной из древнейших законодательных систем человечества, и уж точно намного древнее греческого и римского права, поскольку «и Ликурги, и Солоны, и локриец Залевк, и все прочие эллинские знаменитости по сравнению с ним родились чуть ли не на днях, причем в древности само слово, обозначающее „закон“, было эллинам неизвестно, о чем свидетельствует сам Гомер, который нигде в своих поэмах это слово не употребляет. Ибо в его время закона просто не было, а народы жили, руководствуясь какими-то неопределенными мнениями и повелениями царей» (ПА, 2:15).
Многие исследователи, кстати, обращают внимание на эту фразу Иосифа, отмечая точность его наблюдения: слово «закон» и в самом деле нигде у Гомера не встречается, и какого-либо законодательного кодекса у древних греков в его эпоху явно не было. Вместе с тем нам неизвестно, читал ли Иосиф Флавий поэмы Гомера вообще (хотя, вероятнее всего, конечно, читал и уж точно знал их сюжеты), но вот то, что он пристально вчитывался в каждую их строчку, чтобы убедиться в отсутствии в его текстах слова «закон», это уже вряд ли. Скорее всего, он вычитал это в исследовании какого-то греческого автора о Гомере и не преминул использовать в своем трактате. Но это опять-таки говорит только в его пользу, показывая, какое огромное количество литературы он «перелопатил», прежде чем приступить к сочинению «Против Апиона».
Отмечая исключительность личности пророка Моисея, Иосиф обращает особое внимание на то, что «при всяком удобном случае вожаки повсеместно стремились к утверждению своей власти и тирании, а народ приучали к полнейшему беззаконию, однако этот человек, обладавший таким могуществом, напротив, считал, что следует жить благочестиво и относиться к своему народу с искренней благожелательностью, — именно так, полагал он, ему более всего удастся проявить свою добродетель и избавить от верной гибели тех, кто поставил его над собою вождем. Он видел перед собой благую цель и совершал великие деяния, и потому мы были уверены в том, что имеем в его лице божественного наставника и предводителя. И прежде сам убедившись в том, что он мыслит и поступает во всем по воле Божьей, он подумал, что следует безотлагательно привести свой народ к осознанию необходимости этого» (ПА, 2:16).
Для описания способа правления, на котором основывается еврейское общество, Иосиф вводит принципиально новое слово — «теократия», утверждая, что она является высшей и единственно правильной формой власти по сравнению с уже известными на тот момент человечеству монархией, олигархией и демократией.
Разумеется, создавая этот термин, Флавий вкладывал в него совершенно иное содержание, чем то, которое вкладывают сегодня: он имел в виду, что власть в государстве евреев принадлежит Богу и только Богу, который, будучи абсолютен, дал людям и абсолютно справедливые и мудрые законы. Вслед за этим он дает свое собственное необычайно емкое определение сущности взаимоотношений человека с Богом с точки зрения иудаизма: «От Него невозможно сокрыть ни единого поступка, ни человеческого помышления. А Сам Он, по словам законодателя, — нерожденный, вечно неизменный, превосходящий красотой всякое смертное существо, ведомый нам по Его действию, но непостижимый в своей сущности» (ПА, 2:16).
И дальше напоминает, что именно к такому пониманию сущности Творца мира пришли в итоге такие столпы греческой философии, как Пифагор, Анаксагор и Платон, однако они «всё же не осмеливались преподать свое истинное учение большинству, объятому предрассудками» (ПА, 2:16).
Отличие евреев от других народов мира, по Иосифу Флавию, как раз и заключается в том, Моисею удалось привить неколебимую веру в Единого Бога, донести понятие о Его сущности до всего народа, внушить каждому еврею необходимость постоянно изучать законы Бога и неукоснительно им следовать в повседневной жизни, а также передавать убеждение в этой необходимости всем следующим поколениям. Моисей, замечает Иосиф, «даже не оставил возможности оправдаться неведением, поскольку сделал знание закона самым важным и непременным условием воспитания и повелел слушать его не один раз, не два и даже не несколько раз, но каждую неделю собираться для чтения закона и подробно его изучать. Право же, другие законодатели, сколько я знаю, на это совсем не обращали внимания» (ПА, 2:17).
Это, конечно, не совсем так. В Пятикнижии предписано обязательное чтение текста Торы с начала до конца перед всем народом лишь раз в семь лет. Еженедельное же его чтение с разбивкой на главы появилось много позже, после возвращения евреев из Вавилонского пленения и возникновения института синагоги. Иосиф явно ошибается и дальше — к примеру, когда говорит, что Закон Моисея запрещает аборты и приравнивает их к детоубийству. Прямого такого запрета опять-таки в Пятикнижии нет, и он был, видимо, введен уже в эпоху Второго Храма. Но многие детали еврейского законодательства им описаны предельно точно.
Любопытно, что именно в едином представлении о Боге Иосиф видит основу единства евреев как нации и создание ими подлинно гармоничного и справедливого общества: «Ведь то, что мы имеем единое понятие о Боге и не различаемся между собой образом жизни и обычаями, способствует доброму согласию между людьми. Только у нас невозможно услышать противоречащих друг другу суждений о Боге, что по большей части свойственно всем остальным (не только всякий случайный человек ни с того ни с сего заговаривает с первым встречным об этом возвышенном предмете, но посягают на это даже некоторые из философов — одни в своих рассуждениях принимаются вовсе отрицать существование Бога, другие отрицают Его промышление о людях), — равным образом и в повседневных отношениях между нами не бывает разногласий, но все дела мы делаем сообща, с единой мыслью о Боге, согласной с нашим законом, которая гласит, что Он видит все. А что в повседневной жизни все должно сводиться к одному — к благочестию, о том можно услышать даже от женщин и прислуги» (ПА, 2:19).
Поэтому Иосифу смешно слышать упреки в том, что у евреев не было великих изобретателей каких-либо практических новшеств, — те, кто бросает такие обвинения, по его мнению, просто не понимает, что у евреев другая система ценностей: «Ведь все остальные почитают своим долгом не следовать ни единому из отеческих установлений и проявления величайшей мудрости обнаруживают в тех, кто осмелился более всего от них отступить. Мы же, напротив, полагаем, что добродетель и благоразумие только в том и состоят, чтобы вообще ничего не совершать и не помышлять вопреки изначально установленным законам. Именно это, пожалуй, и является очевидным доказательством совершенства нашего законодательства. Ведь все попытки внесения исправлений говорят о недостатках существующих законодательств» (ПА, 20).
Снова и снова он пытается донести до читателя еврейское представление о Боге, заключающееся не в каких-то мистериях и таинствах, а в ежедневном исполнении Его запретов и требований.
«Каковы же сами эти запрещения и требования? — продолжает он. — Они просты и понятны. Первое, которое толкует о Боге, гласит: Бог объемлет все, будучи благим, всесовершенным, довлеющим самому себе и всему, он начало, середина и конец всего. Он проявляет себя в своих действиях и благодеяниях и более очевиден, чем что бы то ни было, но вид Его и величие нам недоступны, ибо всякое даже самое драгоценное вещество, взятое для создания Его образа, недостойно, всякое искусство в своих средствах изображения бессильно. Ни о чем подобном мы и не помышляем, и само изображение есть для нас грех. Мы видим перед собой Его творения — свет, небо, солнце, луну, воды, рождение живых существ, созревание плодов. Все это Бог сотворил не руками, не с каким-то усилием или с чьей-то помощью, но лишь по его благому желанию все тотчас возникло в совершенстве. Всем должно повиноваться Ему и почитать Его, упражняясь в добродетели, ибо это и есть лучший способ почитания Бога» (ПА, 2:22).
Далее Иосиф приступает к изложению еврейских законов, начиная с законов семейной жизни, понимая, что многие из них, особенно запрет на мужеложство, будут неприемлемы для греков и римлян: «Каковы же постановления о браке? Закон признает только естественное совокупление с женщиной, и только в том случае, если оно совершается для рождения детей. Совокупление же мужчин между собой он почитает мерзостью, и смерть полагается тому, кто это совершит. Женитьбу ради приданого он запрещает, так же, как и насильственное похищение и склонение хитростью или обманом, но повелевает просить руки невесты у человека, имеющего право выдать ее замуж, если к тому нет препятствий в родственных отношениях» (ПА, 2:24).