Петр Люкимсон – Иосиф Флавий. История про историка (страница 74)

Он, видимо, почувствовал явное облегчение, когда Домициан, еще при жизни брата оспаривавший его право на власть и велевший всем слугам оставить агонизирующего Тита в одиночестве, отнесся к нему более чем благосклонно — в отличие от его отношения к многим другим приближенным Тита.

«А преемник ero Домициан еще и прибавил мне почестей. Ибо он наказал обвинявших меня иудеев и приказал покарать раба евнуха, воспитателя моих детей, коrда тот стал обвинять меня. А мне он предоставил свободу от налоrов для моих имений в Иудее, что есть величайшая честь для снискавшеro ее. И жена Цезаря Домиция постоянно блаrодетельствовала мне», — с гордостью сообщает Иосиф в финале своего «Жизнеописания».

Он, безусловно, не бедствовал — имения в Иудее приносили доход, да еще и не облагаемый налогом, плюс приданое жены — все это должно было давать средства к существованию.

В «Жизнеописании» он сообщает, что у него был специальный образованный раб-евнух для воспитания двух младших сыновей — Юста и Симонида-Агриппы. Потом этот раб составил на него донос, дело дошло до суда, и раб был признан виновным в клевете. Но для нас важен в данном случае сам факт — в Риме I века подобные рабы-менторы стоили очень дорого, и ими обычно владели лишь состоятельные граждане.

В то же время Домициан, как уже было сказано, не очень увлекался чтением и относился к людям творческих профессий несколько иначе, чем его отец и брат: он жестоко карал за любую критику в свой адрес, но при этом практически никого не спонсировал. Таким образом, для того чтобы относительно беззаботно жить и продолжать заниматься литературной деятельностью, Иосифу был нужен новый патрон.

И таким патроном стал Эпафродит (по-гречески «Миловидный»), которому Иосиф и посвятил две свои последующие книги — «Иудейские древности» и «Против Апиона».

Иосиф впервые упоминает своего нового патрона в предисловии к «Иудейским древностям»: «С течением времени и меня, как это обыкновенно бывает с людьми, решающими взяться за какое-либо грандиозное предприятие, обуяли лень и сомнение в возможности довести на чужом языке и в чуждой нам форме до благополучного конца такую обширную задачу. Но нашлись люди, которые из любви к истории побуждали меня к этой работе; между ними на первом плане [стоит] Эпафродит, человек, серьезно любящий всякую науку и находящий особенное удовольствие в исторических исследованиях, тем более что он сам был участником великих событий и свидетелем многоразличных переворотов, причем он во всех этих случаях проявил удивительную силу характера и неизменную добропорядочность. Под влиянием его, который проявляет всегда столь великую симпатию ко всем предпринимающим какое-нибудь полезное или славное дело, и, стыдясь навлечь на себя его подозрение, будто бы мне приятнее безделье, чем столь славный труд, я усерднее стал продолжать свою работу, тем более что, кроме всего вышесказанного, принял во внимание и то обстоятельство, что предки наши охотно сообщали [другим] подобные сведения и что некоторые из греков с усердием изучали наши обычаи и историю» (ИД, Пред.: 2).

Существует несколько версий по поводу того, кем был этот самый Эпафродит и откуда взялось его огромное состояние. Согласно первой, он был тем самым вольноотпущенником Нерона, который присутствовал и даже вроде бы непосредственно участвовал в самоубийстве последнего. Иосиф мог познакомиться с ним еще во время своего первого приезда в Рим, когда добивался аудиенции у императора, а после того как он обосновался в Риме, это давнее знакомство могло перейти в дружбу, включающую в себя финансовую поддержку его литературных занятий.

Однако этого, связанного с Нероном Эпафродита император Домициан в 95 году приговорил к смерти, а трактат «Против Апиона», в котором Иосиф снова произносит теплые слова в адрес патрона, был явно написан после этой даты.

На этом основании Тесса Раджак приходит к выводу, что речь идет о другом Эпафродите, который тоже, вероятно, был вольноотпущенником, но родом из Александрии, занимал высокие посты в Египте, затем входил в ближайшее окружение Домициана; то есть речь просто идет о тезке бывшего раба Нерона, известном грамматике I века, который благополучно пережил Домициана и жил еще при его преемнике Нерве.

Однако сторонники первой версии отказываются верить в то, что речь идет о случайном совпадении имен двух вольноотпущенников, особенно с учетом того, что имя Эпафродит было не таким уж распространенным. А значит, следуя «бритве Оккама», не стоит создавать еще какую-то гипотезу, да еще построенную на столь шатких основаниях. Но следует признать, что у обеих версий есть немало доводов как «за», так и «против».

Ясно одно: Эпафродит, будучи вольноотпущенником, по самому своему статусу был презираем римской знатью, но одновременно был очень образованным по понятиям своего времени человеком, страстным библиофилом (а собрать большую библиотеку в ту эпоху могли позволить себе только очень богатые люди).

Современники описывали покровителя Иосифа как «большого, черного и подобного слону», из чего делается вывод, что, скорее всего, он был чернокожим и страдал от излишнего веса или был болен водянкой.

Интересовавшийся буквально всем на свете, в том числе евреями, их религией и историей, Эпафродит и подтолкнул Иосифа к написанию книги, которая рассказала бы Риму и всему эллинистическому миру историю этого странного народа в предельно ясной и занимательной форме.

Впрочем, и это — не более чем одна из версий.

По другой, вполне равноценной и столь же бездоказательной версии, идея написания такого труда принадлежала самому Иосифу. Не следует забывать, что в 80-е годы события Иудейской войны были еще у многих свежи в памяти, всё больше впечатываясь в римский этос. Победа в той войне по-прежнему считалась наиважнейшей, и монеты с надписью: «Побежденная Иудея» чеканились еще долго.

Смерть Тита вновь напомнила о ней Риму, и в 81 году в память об императоре Сенат построил трехпролетную арку Тита возле ипподрома Циркус Максимус, а в 82-м Домициан воздвиг ту самую знаменитую однопролетную арку его имени высотой свыше 15 метров с барельефами, изображающими пленных иудеев и взятые в Иерусалиме трофеи[65].

Отношение к евреям в Риме и на всей территории империи было крайне противоречивым — от восхищения до ненависти. Но интерес к ним был всеобщим, особенно с учетом усиливающегося распространения христианства и того, что римское общество почти ничего не знало об истории и культуре этого народа и питалось по этому поводу различными домыслами.

Таким образом, задача написания «книги о евреях для римлян и греков», охватывающей период «с глубокой древности до наших дней» (то есть до начала Иудейского восстания) была и в самом деле чрезвычайно актуальной. И трудно было найти для ее реализации более подходящую фигуру, чем Иосиф, блестяще владеющий пером, обладающий хорошим еврейским образованием и одновременно прекрасно знакомый с обоими мирами — римским и еврейским, и умеющий говорить с теми и другими на языках их культурных кодов.

Иосиф с энтузиазмом взялся за дело, но вскоре понял, что взвалил на себя поистине колоссальную задачу, отнимавшую все его время. Вдобавок ему по-прежнему требовался помощник-редактор, а его услуги стоили недешево, и сам Иосиф их оплачивать был либо не в состоянии, либо попросту не готов. Он отчаялся и уже готов был бросить работу, но тут-то и появился Эпафродит в качестве спонсора его второго, даже более грандиозного, чем первый, литературного проекта.

Не исключено, что между Иосифом и Эпафродитом был заключен обычный договор между писателем и издателем — с оговоренными сроками сдачи каждой книги и каждого тома. И взятые обязательства помогли Иосифу быстрее продвигаться с работой — отсюда и его замечание, что Эпафродит помог ему преодолеть его «лень».

Написав «Иудейскую войну», а затем и «Иудейские древности» и трактат «Против Апиона», Иосиф Флавий стал, по сути дела, первым еврейским историком в максимально близком к современному значению этого слова.

Вне сомнения, многие книги Священного Писания, такие как «Книга судей», «Книги царств», «Параполименон» или «Книги Маккавеев», носят исторический характер, поскольку рассказывают, причем предельно объективно, о реальных исторических событиях. Да и Пятикнижие при всем своем упоре на ритуальные и повседневные законы несет в себе массу достоверной исторической информации. Но их авторы все же ставили перед собой несколько иные задачи, чем изложение истории, а для Иосифа эта задача была первоочередной.

Нет сомнений и в том, что попытки познакомить эллинистический мир с евреями предпринимались и ранее, и Иосиф в «Предисловии» к «Древностям» справедливо относит к таким попыткам «Септуагинту» — перевод Пятикнижия на греческий язык, осуществленный 70 еврейскими мудрецами по указанию царя Египта Птолемея Филадельфа еще в III веке до н. э. Кроме того, было и множество других сочинений еврейских авторов на греческом языке, посвященных библейским сюжетам или тем или иным событиям их национальной истории, причем самых различных жанров. Но почти все они так и остались неизвестными широкой публики и носили фрагментарный характер.