Петр Люкимсон – Иосиф Флавий. История про историка (страница 60)
1 августа 70 года начался обратный отсчет существования Второго Иерусалимского Храма.
Глава 8. Не всё пожирает огонь
В течение недели установленные легионами тараны пытались пробить стену Храма, однако камни, из которых она была сложена, оказались такими мощными, что стена не поддавалась. Величина и мощь этих камней поражают и сегодня туристов, приходящих к иерусалимской Стене Плача — единственной сохранившейся от Западной стены Храма.
Отчаявшись пробить стены, 9 августа, или 8-го Ава по еврейскому календарю, римляне попытались взобраться на нее по лестницам, но евреи закалывали первых, кому удавалось это сделать, еще не успевших прикрыться щитом, а затем сбрасывали лестницы вниз, и многие из тех, кто карабкался за ними следом, разбивались насмерть.
Больше того: евреи сумели захватить несколько знамен, а потеря знамени всегда считалась у римлян величайшим позором. В тот момент, когда защитники Храма, как казалось, успешно отбили первый штурм, два офицера Симона бар Гиоры решили сдаться в плен, напомнив при этом Титу о его обещании в случае такой сдачи сохранить им жизнь. Тит в ответ заметил, что с большой охотой казнил бы их, так как они решили сдаться уже после того, как поняли неотвратимость поражения и своей гибели, а до того продолжали сопротивляться, но решил сохранить верность слову.
Увидев, что подняться на лестницах не получается, легионеры подожгли обитые серебром ворота. Металл вскоре расплавился, потек горячей лавой, а огонь от ворот перекинулся на галереи и другие деревянные строения, и его жар заставил отступить как штурмующих, так и осажденных, не решившихся или не сумевших его потушить, вследствие чего пламя вокруг Храма бушевало всю ночь.
Утром 10 августа (9-го Ава) Тит собрал военный совет, чтобы решить, что делать с Храмом. Он понимал, что речь идет об историческом решении, и явно хотел, чтобы другие разделили с ним эту ответственность. В совете приняли участие начальник штаба армии Тиберий Александр и главы легионов, трибуны и вассальные царьки.
Иосиф допущен на него не был и явно пересказывает происходивший там разговор со слов Тита.
Мнения участников этого судьбоносного совещания разделились: одни считали, что Храм в любом случае должен быть уничтожен, так как является главным центром жизни евреев всего мира, и пока он будет стоять, то будет постоянным источником мятежей. Другие предлагали пощадить Храм в случае, если евреи сложат оружие и дадут слово никогда больше не поднимать его против Рима. Если же они снова его поднимут, то Храм из места религиозного культа превратится в военную крепость, и вот тогда его действительно можно будет разрушить по всем законам.
И снова Иосиф выставляет Тита яростным сторонником сохранения Храма в качестве одной из самых больших жемчужин в короне Римской империи: «Но Тит сказал: „Если даже они будут сопротивляться с высоты храма, то и тогда не следует вымещать злобу против людей на безжизненных предметах и ни в каком случае не следует сжечь такое величественное здание; ибо разрушение его будет потерей для римлян, равно как и наоборот, если храм уцелеет, он будет служить украшением империи“. Фронтон, Александр и Цереал с видимым удовольствием присоединились к его мнению» (ИВ, 6:4:3).
В завершение совещания Тит приказал главам легионов дать своим солдатам небольшой отдых, затем погасить еще пылавший огонь, расчистить через развалины галерей дорогу к Храму и приготовиться к решающему штурму. Сам же он удалился в развалины Антонии и решил следить за ходом штурма с этого наблюдательного пункта. Его приказ сохранить Храм был передан по армии, но дальше, как принято говорить в наши дни, что-то пошло не так, и приказ был нарушен. Причем в массовом порядке.
Ряд исследователей считают, что на самом деле либо такого приказа не было, либо, дав обещание своим придворным евреям — Веренике, Агриппе Второму и Иосифу — пощадить Храм, Тит и не думал его выполнять. Удалившись в Антонию, он дал понять офицерам, что они могут действовать по своему усмотрению и он не будет сильно возражать, если приказ будет нарушен.
О том, насколько нарисованная Иосифом картина соответствует действительности, историки будут спорить еще долго. Был такой приказ или не был? Не мог ли и сам Иосиф быть введен в заблуждение по данному поводу? И почему он так упорно старается обелить Тита и снять с него ответственность за гибель Храма?
Вне сомнения, это событие стало для Иосифа, как и для всех евреев того времени, величайшей трагедией и травмой, и потому он должен был ненавидеть Тита, обвинять его как главнокомандующего вновь и вновь, а не искать ему оправданий. Но он этого не делает.
Такой авторитет во всем, что касается еврейской истории вообще и жизни Иосифа Флавия в частности, как Тесса Раджак, приходит к выводу, что Иосиф в данном случае говорил правду или по меньшей мере искренне верил, что говорит правду. Однако у нас есть свидетельства римских историков, опровергающих это мнение. И в первую очередь это свидетельство автора знаменитой «Священной хроники» Сульпиция Севера (363–410 или 429), утверждающего буквально следующее: «Говорят, что Тит созвал военный совет и спрашивал, должно ли разрушать такое здание, как храм. Некоторые полагали, что не следует уничтожать посвященного Богу здания, превосходящего великолепием все другие человеческие сооружения, что сохранение храма будет свидетельством кротости римлян, а его разрушение опозорит их неизгладимым пятном жестокости. Но другие, и в том числе сам Тит, говорили, что необходимее всего разрушить именно храм, чтобы совершенно искоренить веру иудеев и христиан; потому что эти два вида веры, хотя враждебны один другому, имеют одно и то же основание: христиане произошли из иудеев, и если истребить корень, то легко погибнет и ствол дерева. По божественному внушению, этим воспламенились все умы, и, таким образом, храм был разрушен» (2:30).
Разумеется, тут же находятся исследователи, утверждающие, что Север, будучи христианином, однозначно предвзят и доверять ему не стоит. Однако не меньшее число исследователей сходятся во мнении, что Север явно опирался на недошедшее до нас сочинение Тацита, да и из известной нам части «Анналов», в сущности, следует, что никаких сантиментов к евреям и их Храму Тит не испытывал. Скорее наоборот, все его последующие деяния косвенно подтверждают, что он вполне мог прямо или намеком дать добро на разрушение Храма и уничтожение всех, кто находился на его территории.
Вместе с тем Тит был явно заинтересован в том, чтобы снять с себя породившие к нему ненависть среди евреев обвинения в разрушении Храма и переложить их со своих плеч на чьи угодно — евреи жили по всей территории империи, они играли огромную роль в экономической жизни многих провинций и самого Рима; они пользовались огромным влиянием, причем не только материальным, но и духовным, на римскую аристократию, и потому окончательно ссориться с ними не стоило.
Не исключено, что снятие с Тита этих обвинений и было одной из главных целей написания «Иудейской войны», основным условием покровительства Иосифу и субсидирования его писательской деятельности, а потому он так старательно, порой перебарывая самого себя, выполнял эту задачу и вновь и вновь убеждал читателей, что пожар в Храме стал проявлением Божьей воли, римляне выступали лишь в роли ее «инструментов», а Тит так вообще тут ни при чем.
Из западных историков одним из первых на это обратил внимание Э. Ренан.
«В этом рассказе Иосифа много невероятного, — писал он. — Трудно поверить, чтобы римские легионы обнаружили такое неповиновение победоносному полководцу. Напротив, Дион Кассий утверждает, что Титу пришлось силой заставлять солдат войти в это святилище, внушавшее страх, так как рассказывали, будто все осквернители его всегда падали мертвыми на месте. Верно только то, что спустя несколько лет Тит был очень доволен тем, что в еврейском мире рассказывали это дело так же, как его передает Иосиф, и что пожар храма приписывали недисциплинированности его воинов или, скорее, сверхъестественному побуждению какого-нибудь бессознательного исполнителя высшей воли. „История Иудейской войны“ была написана в конце царствования Веспасиана, самое раннее в 76 году, когда Тит уже имел притязания на титул „утешения человеческого рода“ и хотел слыть образцом кротости и доброты. В предшествующие годы и в другом мире, нежели мир евреев, он, несомненно, принял бы похвалы в ином роде. Среди картин, которые несли на триумфе 71 года, была одна, изображавшая „пожар храма“, причем, очевидно, этот факт представлялся не иначе, как славным для его виновника. Около того же времени придворный поэт Валерий Флакк предлагает Домициану как лучшее употребление, какое он может сделать из своего поэтического таланта, воспеть войну в Иудее и изобразить его брата разбрасывающим всюду факелы пожара…»[54]
Итак, Ренан также приходит к выводу, что «Иудейская война» была написана в первую очередь для евреев империи с целью их примирения с Титом, а также для улучшения имиджа Тита среди симпатизирующих евреям и среди христиан, а и тех, и других в самом Риме, да и во всей империи во второй половине 70-х годов было немало — в том числе, как мы увидим, и благодаря уничтожению Титом Храма и Иерусалима.