Петр Люкимсон – Иосиф Флавий. История про историка (страница 34)

Как следствие этой паники, у построенных над водяными ямами цистерн стали собираться огромные очереди желающих получить водный паек. Заметив это с вала, римляне стали бить из катапульт и баллист по этим очередям, и каждый такой обстрел уносил всё новые жизни.

Поняв, что чем больше война затягивается, тем больше она приобретает психологический характер, Иосиф нашел новый блестящий ход: велел жителям вымочить свои одежды в драгоценной воде и развесить их на брустверы так, чтобы с них на стену потек настоящий водный поток. Можно представить, с каким озлоблением смотрели римляне на это представление; как таяли в этот момент их надежды на то, что еще немного — и Иотапата начнет умирать от жажды.

Вдобавок к этому Иосиф обнаружил козью тропу, ведущую из ущелья в долину, по которой ночью можно было миновать римские караулы, и с ее помощью установил сношение с внешним миром и организовал доставку дополнительных продуктов в город.

Каждую ночь кто-то из его воинов спускался по этой тропе в долину, а затем, прикрыв для маскировки спину бычьей шкурой, проползал мимо римских караульных. Видимо, именно таким образом Иосиф и отправил в Иерусалим письмо о том, что Иотапата еще держится и он планирует удерживать ее, как минимум, до праздника Шавуот (Пятидесятницы), то есть примерно до начала июня. Однако затем один из посланцев Иосифа был пойман, тропа обнаружена и пользоваться ею стало опасно.

Таким образом, Иосиф все больше и больше приходил к выводу, что Иотапата обречена и потому ему следует бежать из города — хотя бы по той же «козьей тропе».

Думал ли он при этом сдаться в плен римлянам? Такая версия маловероятна, поскольку если бы у него и в самом деле были такие мысли, то он бы реализовал их сразу после падения города. Но вот о своем личном спасении он думал безусловно. Ему было тридцать лет, и он хотел жить. Но Иосиф бен Маттитьягу не был бы самим собой, если бы не подвел под это в общем-то естественное, инстинктивное желание мощную идеологическую базу. Так что, когда иотапатцы разгадали его планы и, видимо, были готовы растерзать его за предательство, Иосиф по своему обыкновению представил им массу очень логичных доводов, согласно которым он планирует покинуть осажденный город… ради их же блага.

Во-первых, говорил Иосиф, так он сможет продолжить руководить борьбой против римлян, соберет новую армию, приведет ее к Иотапате и ударит в тыл Веспасиану.

Во-вторых, узнав о том, что Иосифа больше нет в городе, римский военачальник ослабит свой пыл, а возможно, и вообще снимет осаду, переключившись на другие цели, главной из которых станет его пленение.

Вот как он представляет все это в «Иудейской войне»: «Иосиф тогда убедился, что город недолго еще будет держаться и что его личное спасение, в случае дальнейшего его пребывания в нем, сделается весьма сомнительным. Ввиду этого он, посоветовавшись со знатнейшими лицами, составил план бегства. Жители, однако, узнали об этом, обступили его и умоляли не покидать их в то время, когда они только и рассчитывают на него: он составляет еще последнюю надежду на спасение города, так как пока он здесь, то ради него каждый будет бороться с радостью; попадут они в руки неприятеля, он останется их утешением. Ему не подобает бежать от врага, бросать друзей и при наступлении бури покинуть корабль, на который он вступил при спокойном плавании. Он окончательно погубит город, так как никто не осмелится больше сопротивляться неприятелю, если уйдет тот, который всем внушает бодрость.

С этой минуты Иосиф не давал больше повода заметить, что он занят мыслью о собственном спасении, а говорил, что, наоборот, желает уйти в их же собственных интересах. Ибо его пребывание в городе, пока они еще вне опасности, не принесет им много пользы; если же они будут покорены, тогда он без всякой надобности погибнет вместе с ними. Но раз ему удастся проскользнуть мимо осаждающих, он может оказать им извне существеннейшие услуги: он поспешит тогда, как можно скорее, собрать галилеян из деревень и таким образом заставит римлян выступить против него и отступить от их города. Он не видит, чем он может быть им полезен теперь, оставаясь на месте, — будет разве то, что он сделает римлян более настойчивыми в осаде, так как для них чрезвычайно важно захватить его в свои руки; если же они узнают о его бегстве, тогда они значительно охладеют к осаде.

Иосиф, однако, не убедил этих людей, а достиг только того, что они еще сильнее к нему приставали. Дети, старцы, женщины с грудными младенцами на руках пали с воплем пред ним, охватили его ноги и, рыдая, молили его все-таки делить с ними их судьбу, — не потому, я думаю, чтоб они не желали спасения ему, а потому, что они еще надеялись на свое собственное: ибо они думали, что пока Иосиф остается на месте, им не может быть причинено никакое зло.

Убедившись, что лучше уступить их настойчивым требованиям и что в случае упорства его возьмут под стражу, тронутый, с другой стороны, жалостью к стонущим, он решил остаться и, вооружившись тем духом отчаяния, которое внушало положение города, воскликнул: „В таком случае пора начать бой, ибо надежды на спасение больше нет! Ценой жизни мы купим добрую славу и храбрыми подвигами прославим себя перед дальними потомками“. От этих слов он перешел к делу, сделал вылазку во главе отборных бойцов, обратил в бегство неприятельские аванпосты, протеснился до самого лагеря римлян, разрушил кровли, под которыми укрывались строители шанцев, и бросил пылающие головни в их сооружения. Повторяя то же самое на второй и на третий день, он еще несколько дней и ночей подряд провел в безустанной борьбе» (ИВ, 3:7:15–17).

Вряд ли все было именно так, как здесь описано. Скорее всего, угроз в адрес решившего бежать командующего обороной города было куда больше, чем просьб и мольбы остаться. И остался Иосиф отнюдь не потому, что его тронула «жалость к стонущим», а поскольку ясно понял: еще немного — и его «возьмут под стражу», а затем, возможно, и казнят. Словом, у него просто не осталось иного выхода, и, отчаявшись сам, он повел отчаявшихся горожан в последние жестокие бои, вновь доказав, что обладает не только удивительной способностью к выживанию, но и немалой воинской храбростью и полководческой смекалкой.

Однако далее Иосиф точно замечает, что если обороняющаяся сторона действует от отчаяния, то наступающей куда легче сохранить хладнокровие и действовать по всем правилам военной науки. Когда вылазки евреев стали приводить к значительным потерям среди римлян, в то время как сами евреи их почти не несли, быстро возвращаясь в город, Веспасиан пришел к выводу, что самым главным в данной ситуации является не дать противнику достигать поставленных при вылазках целей. А значит — и радости побед в отдельных сражениях при почти неизбежном поражении в глобальной битве.

С этой целью он выдвинул вперед арабских лучников и сирийских пращников, метавших из пращи свинцовые отливки яйцевидной формы. Эти отряды обстреливали совершавших вылазки защитников Иотапаты спереди, а сзади на них обрушивался град стрел и камней из метательных орудий.

Теперь участники вылазок несли ощутимые потери, но под градом стрел и свинцовых пуль, убивавших при прямом попадании наповал, продолжали идти вперед, добираться до передней линии противника и вступать в рукопашную схватку с такой яростью и мужеством, что невольно наводили страх на римлян. Римские солдаты всё больше понимали, что нынешняя кампания будет куда тяжелее, чем все, в которых они до сих пор участвовали, и, несмотря на всю мощь их армии, многим из них придется оставить здесь свои кости.

Тем не менее римляне всё ближе и ближе подходили к стенам, и настал день, когда Веспасиан решил, что пришло время установить таран и попытаться проломить стену. Евреи называли знаменитый римский таран, представлявший собой гигантскую, подвешенную на опорах и ритмично раскачиваемую балку, «бараньей головой» — за сходство укрепленной на конце балки железной болванки с головой овна. Работавших у «барана» легионеров прикрывали всё те же лучники, пращники, а также камнеметательные орудия, так что появление защитников города на стене, чтобы мешать работе тарана, означало верную смерть. Кроме того, сам таран был покрыт сплетенной из ивняка и обтянутой сверху кровлей, защищавшей раскачивавших его воинов от стрел.

Но Иосиф вновь придумал средство, которое, конечно, не останавливало, но смягчало эффект удара тарана. В значительной степени это было обусловлено тем, что «баранья голова» всегда била в одну точку. Иосиф велел набить мешки мякиной и опускать их сверху на то место, куда следовал удар. Мягкость мешка смягчала силу удара тарана и немного отклоняла его в сторону. Римляне попробовали переносить орудие на другие участки стены, но переносить мешки с мякиной оказалось еще легче.

Так таран был нейтрализован, но ненадолго: римляне привязали впереди него серпы, которые срезали мешки.

Когда стена начала уже колебаться, Иосиф отдал приказ собрать по всей крепости как можно больше сухих дров, и с вязанками этих дров, пропитанных смолой, мазутом (его евреи обычно использовали для отопления домов) и серой, сразу три отряда внезапно вышли за стены города и стали поджигать орудия и все инженерные сооружения римлян. Сухие дрова мгновенно запылали, и вскоре передовые позиции римлян превратились в огненную стену. Римлянам был предоставлен выбор: либо сгореть заживо, либо бросить горящие орудия и постройки и отступить, и они предпочли второе.