Петр Люкимсон – Бааль Шем-Тов. Личность. Чудеса. Легенды. Учение хасидизма (страница 77)

Рассказывают, что незадолго до смерти Бешт попросил своих хасидов спеть нигун «Итторерут шель рахамим рабим» («Пробуждение великого милосердия»), сочиненный р. Йехиэлем-Михлом из Злочева. Когда хасиды закончили петь, Бешт сказал, что всякий, кто будет исполнять этот нигун в последующих поколениях сможет прийти к полному раскаянию и удостоится милосердия Всевышнего.

Существует несколько преданий о Беште и его отношениях к нигунам, но мы остановимся только на одном из них.

Однажды Бешт шел со своими учениками по полю, и увидел пастушка, который играл на флейте какую-то мелодию. Когда он закончил играть, Бешт подошел к мальчику, дал ему монетку и попросил сыграть снова. Тот с радостью выполнил эту просьбу. Тогда Бешт дал ему еще монету и попросил исполнить мелодию «на бис». Пастушок попробовал, но у него ничего не получилось — выяснилось, что мелодия словно стерлась из его памяти.

— Ну вот, — сказал Бешт ученикам, — слава Б-гу, я выполнил заповедь о выкупе пленных. Нигун этот — из тех, что распевали левиты в святом Иерусалимском храме. После разрушения Храма эта мелодия отправилась вместе с нами в изгнание, распространилась среди народов, и так попала к этому мальчику. Теперь же я вернул ее к ее источнику, и никто из неевреев больше ее не помнит.

Глава 5. Лидер

Кода хасидизм достаточно распространился по Западной Украине, к Бааль-Шем-Тову стали обращаться как к Ребе. Это «величание» было в ту эпоху новым, и никто не может точно сказать, когда именно и каким образом оно возникло. Скорее всего, это произошло стихийно: ведь официально Бешт не был раввином, но вот меламедом он был, и потому к нему сначала обращались именно как к меламеду, но при этом вкладывая в слово «ребе» совершенно другой, куда более высокий смысл. С другой стороны, последователи Бешта смотрели на него именно так, как маленькие дети смотрят на меламеда — внимая и доверяя каждому его слову. И именно так хасиды любого направления хасидизма всегда смотрели на своего Ребе.

К концу своей, в общем-то, совсем недолгой, особенно по современным понятиям, жизни Бешт был бесспорным духовным лидером сотен тысяч евреев, проживавших на огромном пространстве, охватывающем значительную часть современной Украины и Восточной Польши.

Следует признать, что и противников у него даже в этих краях тоже было немало, и все же было нелепо отрицать, что созданный Бештом хасидизм (хасидут — «учение о благочестии») завоевывало день ото дня все больше сторонников, и если какое-то время их путали с последователями Иегуды а-Хасида, то со временем фигура последнего окончательно отошла в тень и стала забываться.

Само слово «хасидизм» начало ассоциироваться в еврейском мире только с учением Бешта и созданным им движением. И движение это все больше набирало силу, влияя на все сферы жизни народа и проникая во все институты управления жизнью общины.

«Религиозный авторитет Бешта в последние годы жизни был уже настолько значителен, что в некоторых общинах он сам назначал раввинов, резников, канторов и тому подобных представителей духовенства»[267], — отмечает Дубнов.

Словом, именно Бешт стал первым хасидским Ребе в том смысле этого слова, в каком оно употребляется в хасидизме — к нему в Меджибож круглый год ездили евреи, чтобы поделиться своими бедами, хворями и проблемами, а затем беспрекословно выполняли все данные им указания, какими бы нелепыми они порой ни казались. При этом он не занимал никакой официальной должности ни в Меджибоже, ни где-либо еще — не числился ни раввином, ни членом раввинского суда, ни старостой какой-либо синагоги, то есть не получал никакой денежной помощи, которую польские власти выплачивали духовным лицам, вне зависимости от того, к какому вероисповеданию они относятся.

В нем они видели главного заступника народа Израиля перед Б-гом, да и — как мы уже видели из многих рассказанных историй — и перед нееврейскими властями и польской аристократией, у части представителей которых Бешт пользовался почти таким же авторитетом, как и у евреев, а к части применял свои силы чудотворца.

Был он для своих сторонников и непререкаемым духовным авторитетом во всех вопросах, связанных с толкованием Торы и исполнением ее заповедей. И, наконец, примером для подражания, а также живой легендой — рассказы о совершенных Бештом чудесах уже при жизни волнами расходились по всему еврейскому миру.

И все же каким образом никому не известный, считавшийся невеждой в Торе отшельник из Карпат в течение короткого времени стал вождем нового духовного учения, в течение короткого времени охватившего столь значительную часть евреев? Ответ на этот вопрос отчасти кроется в истории, которую рассказывает Эли Визель в своих «Рассыпанных искрах»:

«Вот история о том, как рабби Яаков-Йосеф из Полонного приобщился к хасидизму.

Однажды утром явился он в Шаргородскую синагогу и увидел, что она пустует.

— Где же наши евреи? — спросил он служку.

— На рынке.

— Все? И это в час, когда им следовало бы молиться?

— Видите ли, там какой-то незнакомец рассказывает истории. А говорит он так, что никому не хочется уходить.

— Какое бесстыдство! Ступай и немедленно приведи его сюда.

Делать нечего, и служка повиновался, ведь это — его обязанность. Он побежал на рынок, пробрался сквозь толпу и передал повеление рассказчику.

— Прекрасно, — сказал незнакомец, — я иду. Рабби не встал ему навстречу:

— Кто ты такой, и как осмеливаешься ты совращать общину с путей Господних?

— Не сердись, — сказал пришелец, — такой рабби, как ты, никогда не должен поддаваться гневу. Вместо этого выслушай историю.

— Что? Еще история? Похоже, твоя наглость не знает границ. Ты поплатишься за это.

— Гнев — это то, что нужно держать в узде, — мягко заметил пришелец. — Послушай меня…

Что-то в его голосе взволновало рабби, и он замолчал. Он не мог не слушать, такого с ним раньше никогда не бывало.

— Эта история случилась со мной, — произнес Баал-Шем. — Я ехал в повозке, запряженной тремя разномастными лошадьми, и ни одна из них не ржала. Я не мог понять— почему? До тех пор, пока мы не встретили по дороге крестьянина, который крикнул мне, чтоб я ослабил поводья. И в ту же секунду все три лошади заржали.

Ослепительной вспышкой предстал перед рабби из Шаргорода смысл притчи. Чтобы душа трепетала и звучала, она должна быть свободной: обилие запретов душит ее.

И он начал плакать. Он рыдал так, как никогда не рыдал раньше: свободно, неудержимо, без всякого видимого повода. Что случилось позднее — хорошо известно: рабби Яаков-Йосеф стал одним из столпов нового движения».

Из этого рассказа ясно видна огромная харизма Бешта; его умение «подобрать ключи» и заставить себя слушать и достучаться до душ не только доверчивых и необразованных соплеменников, но и тех знатоков Торы, которые считали себя выше этой толпы. Но одновременно она в аллегорической форме раскрывает суть того, что совершил хасидизм: раввин-талмудисты своим постоянным устрожением Закона слишком сильно, причём зачастую необоснованно, натянули поводья еврейской жизни, так наполнив ее страхом перед возможным грехом, что она проходила в постоянном напряжении, и в ней не оставалось места ни для радости, ни для живого религиозного чувства.

Историки непременно добавляют, что сами идеи, провозглашаемые Бештом ложились на благодатную почву, так как отвечали зову времени, отвечали настроениям и чаяниям значильной части еврейского народа. Это и в самом деле так, что не умаляет его харизмы.

По всем дошедшим до нас сведениям, Бешт был талантливым, если не гениальным оратором, и, как сказали бы сегодня, замечательным лектором по Торе. Он умел мгновенно овладеть любой, в том числе и изначально враждебной ему аудиторией, убедить ее в правоте свои идей, поразить «хидушим» — открытиями в Торе, и, как отмечали его ученики, его высказывания о Торе «никогда не забывались» — и в силу их новизны, и из-за самой формы подачи. Возможно, отчасти поэтому он ничего не писал: писательница Дина Рубина как-то заметила, что чем лучше человек владеет устным словом, тем, как ни странно, он хуже владеет письменным, и в этом наблюдении есть зерно истины.

И все же, отдавая должное масштабу личности Бешта, его религиозному и ораторскому гению, следует отметить, что он никогда не смог бы добиться столь грандиозного распространения своего учения за столь короткое время, если бы за ним изначально не стояла бы хоть какая-то организованная сила.

В тех же местечках ему вряд ли дали бы так свободно проповедовать на рыках и, тем более, в синагогах, если бы у него уже не было на местах тайных и, одновременно, довольно влиятельных доброжелателей. Вероятнее всего, это были те самые члены ордена нистаров, к которому р. Исроэль Бааль-Шем-Тов присоединился еще в отроческом возрасте и которые, судя по всему, вплоть до его «раскрытия» незримо вели его по жизни.

Рассказ, приводимый Эли Визелем, пусть и в неявной форме показывает, что в распространении своего учения Бешт все же опирался не на простолюдинов, а именно на сознающую необходимость перемен и также ищущую ответы на многие вопросы раввинскую верхушку, интеллектуалов, типичным представителем которой и был р. Яаков-Йосеф из Полонного. Однако авторитет и уважение еврейской духовной аристократии Бешт мог завоевать лишь доказательством того, что он не просто равен, но и превосходит других знатоков Торы в знании всего корпуса книг Священного Писания (включая, разумеется и Талмуд — Устную Тору) и умении их толкования. И это был первый, может быть, и не главный, но крайне необходимый экзамен на лидерство, который не раз пришлось выдерживать Бешту. Особенно, разумеется, в первые годы его публичной деятельности.