Петр Люкимсон – Бааль Шем-Тов. Личность. Чудеса. Легенды. Учение хасидизма (страница 40)
Тут в доме появился Бешт и стал толковать о тех самых устремлениях помыслов, которых следует придерживаться в микве. Но в момент токования против него поднялся какой-то юноша и стал возражать. Р. Нахман шепотом спросил, кто этот такой, и ему ответили, что это сам Аризаль.
Очный спор между Бештом и Аризалем продолжался долго,
пока наконец не согласился святой Ари со словами Бешта.
Сразу после этого р. Нахман очнулся от сна и увидел сидящего напротив него Бешта, который сказал: «Нахман, я взял тебя с собой свидетелем, поведай же, на чьей стороне правда, разве не признал святой Ари мою правоту?».
Повторим, таких рассказов, в которых под влиянием Бешта (может и гипнотическим) у людей утрачивалась граница между сном и явью, земным и небесными мирами, немало.
О том, что Бешт, вероятнее всего, владел как индивидуальным, так и коллективным гипнозом свидетельствует целый ряд рассказов о нем.
Чрезвычайно показателен в этом смысле рассказ о том, как р. Давид Пуркес поначалу был великим противником Бешта, постоянно отпускал по его адресу колкости, когда один из учеников спросил его, к кому ему пойти учиться, Бешт направил его к р. Давиду Пуркесу.
Когда р. Давид Пуркес все же решил поехать к Бешту, он стал расспрашивать ученика о его обычаях, и тот рассказал ему, что «обычай у Бешта — при омовении рук перед вкушением хлеба всеми помыслами устремляться к Господу. Когда погружается тот в
Согласитесь, это уже напоминает коллективный гипноз.
Далее в рассказе р. Пуркес решает во время встречи с Бештом любой ценой не поддаться этой дреме, и даже специально высыпается перед этим, но в итоге все равно засыпает — и это вновь наводит на мысль о том, что Бешт был необычайно сильным гипнозитером.
Вот как разворачивается эта история дальше в пересказе Агнона:
В этом состоянии «дремы» р. Пуркес оказывается вместе с Бештом на Небесах, становится свидетелем великого спора между последним и Аризалем, который Бешт, само собой выигрывает. Пробудившись, р. Давид Пуркес становится свидетелем происходящего наяву спора между Бештом р. Довом- Бером из Межерича. При этом Дов-Бер ссылается га авторитет Аризаля, а Бешт отвечает, что «в сиротском сем поколении и Аризаль признал бы правоту его слов».
«И кто это может подтвердить?» — спрашивает Дов-Бер, на сто Бешт отвечает «Рабби Давид Пуркес подтвердит, ибо слышал он на Небесах, что Аризаль признал правоту моих слов».
Но для скептика вопрос о том, действительно ли Бешт взял с собой р. Давида Пуркеса в небесные чертоги или внушил ему все это под гипнозом, в этой истории, безусловно остается открытым.
Однако ученики Бешта таким вопросом явно не задавались — они были убеждены в абсолютной реальности того мистического опыта, который получали во время насланной на них учителем «дреме». И если назвать то состояние, в которое они входили под влиянием Бешта не дремой, а трансом, то все сразу меняется. И дело тут не в лингвистики: известно, что в состоянии гипнотического транса возможности нашей психики значительно расширяются, а вместе с ней и возможности той субстанции, которую религии всего мира называют душой.
Наконец, в мире Бешта и сам человек может (опять-таки достигнув определенного духовного уровня) проникать в «чертоги» духовных миров, представать перед Небесным судом и менять вынесенные им приговоры, а также путешествовать по этим мирам и общаться с различными его обитателями.
Все вышесказанное позволяет понять, что то, что для нас является «чудом», нарушением законов мироустройства, сам Бешт таковым не считал. Как не считал себя и чудотворцем — наоборот, с его точки зрения он использовал фундаментальные законы мироздания и пользовался теми знаниями о сотворенном Всевышним мире, которые остаются неведомы большинству людей, или даже напрочь ими отрицаются по причине неверия и невежества.
Но — и тут мы подходим к одной из базовых основ каббалы и хасидизма — для того, чтобы удостоиться открытия этой «подлинной реальности» и обрести подобные возможности, одних знаний в привычном понимании этого слова, на уровне интеллекта, недостаточно.
Можно просидеть всю жизнь над Торой, Талмудом и кабалистическими книгами, быть в глазах окружающих великим их знатоком, но если ты не пропустишь их «через сердце», не сумеешь исправить и очистить душу до нужной степени чистоты и альтруизма, то «истинная реальность» и возможность влиять на нее так и останутся для тебя закрытыми — подобно тому как теоретические знания о технике прыжка выше, чем на два метра, отнюдь не означают, что их обладатель сможет проделывать такие прыжки.
Нам трудно, практически невозможно проникнуть во внутренний мир Бешта и посмотреть на окружающее его глазами. И не только в силу существующего между нами временного разрыва, но и по целому ряду других причин. Если вести речь с точки зрения не рационалиста и атеиста, а религиозного человека, то такое проникновение невозможно, прежде всего, из-за той колоссальной духовной высоты, на которую он сумел подняться по сравнению, скажем так, со среднестатистическим обывателем любой эпохи.
И поскольку этот мир остается для нас закрытым, нам трудно, а для многих и невозможно поверить в реальность такого видения, и мы невольно начинаем выдвигать свои версии рассказов о Беште.
Легче всего, конечно, предположить, что он был обыкновенным профанатором, дурачащим легковерную публику своими вымыслами. Но как тогда объяснить то, что зачастую после встречи с ним в эти вымыслы начинали верить те, кто до этого категорически отрицал подобные его способности? И речь ведь идет не о десятке, не о сотнях, а о тысячах людей, которым Бешт оказал реальную помощь в том или ином деле, или которые подтверждали, что он и в самом деле с легкостью узнал о них нечто такое, что они пытались скрыть даже от самих себя.
Другая, сама собой напрашивающаяся версия объяснения феномена Бешта: он был настолько экзальтированной, и, возможно даже психически неуравновешенной натурой, что слышал голоса или был склонен к галлюцинациям и фантазиям, а его суеверные и невежественные современники принимали все это на веру.
При желании многие рассказы о чудесах, совершенных Бештом, можно истолковать в аллегорическом ключе — как своего рода притчи. К примеру, рассказ о том, как однажды зимой Бешт вместе с р. Барухом и своим верным кучером Алексеем ехали через лес, а мороз в тот день был такой сильный, что пробирал до костей. Чтобы согреться, Бешт дотронулся пальцем до одного из деревьев — и оно загорелось. Причем пылало так сильно, что кучер снял сапоги и просушил портянки.
После этого путники снова тронулись в путь, и р. Барух все время норовил оглянуться назад, чтобы посмотреть, что же стало с тем деревом, но Бешт запретил ему это делать[147].
Авторы замечательных комментариев к переводу «Шивхей Бешт» на русский Илья Лурье и Менахем Яглом считают, что в рассказе о горящем дереве поступки Бешта служат своего рода мистической притчей. В кабалистических и хасидских источниках горящее дерево нередко символизирует молящегося.
В раннехасидском этическом трактате Цваат га-Рабаш («Завещание рабби Исраэля Бааль Шем Това», Жолков, 1794), основанном на изречениях Бешта и Великого Магида из Межерича, говорится: «Прежде всего надлежит ему (хасиду) пробудить себя телесно, всею мощью своею, чтобы воссияла в нем крепость души его, как сказано в Зогаре: „Древо не горит, но ударят по нему — и воссияет оно“…»[148]
И, наконец, можно посмотреть на это и совсем по-другому — признать, что мы и в самом деле еще многого не знаем о мироздании и нам еще предстоит и открыть многое из того, «что и не снилось нашим мудрецам», но что уже было известно Бешту и другим еврейским праведникам и гениям Торы.
Такого «хасидского» взгляда на мир, кстати, придерживался великий еврейский писатель Исаак Башевис-Зингер (1902–1991), отец которого р. Пинхас Зингер был из хасидской семьи, а мать — из семьи «миснагдим», противников хасидизма. Сын писателя Исраэль Замир[149] в своей книге об отце вспоминает, как услышав очередную его тираду о переселении душ, возможности связи с потусторонним миром и т. п., он, будучи убежденным атеистом, решил поговорить с ним на эту тему.
«Я понял, что эти слова являются для него чем-то вроде символа веры, выражающие его убежденность, что высшие и низшие миры не отделены, а неразрывно связаны друг с другом, — пишет Замир в своей книге „Мой отец Башевис-Зингер“. — Рядом со мной шел человек, ноги которого ступали по асфальту ХХ века, но одновременно внутри него звучали некие неслышимые для всех остальных голоса.
— Ты и в самом деле веришь в существование потусторонних сил? — спросил я его во время нашей очередной прогулки по Нью-Йорку спустя примерно две недели после моего приезда.
Он улыбнулся.
— Да, я действительно верю в реальность существования таких сил. Мы их не видим, но они, безусловно, присутствуют в нашей жизни. Конечно, я не знаю, кто из них — дух, а кто — демон. Все эти слова — не более чем имена, которые дали им мы, люди, но которые не отражают их природы. Однако духи и демоны являются неотъемлемой частью действительности. Если хочешь, это изнанка, обратная сторона реальности. Я убежден, что в будущем люди еще убедятся, что все эти силы — отнюдь не только герои фольклора, их реальность будет доказана».