Петр Краснов – Заполье (страница 43)

«Ты хоть отдаешь себе отчет, что люди приличные уже обходят тебя? — Она смотрела на него с пытливостью едва ли не надменной — у кого-то перенятой, не иначе. — И собратья, журналисты, и… общество, да-да, культурное наше? Есть же предел всякому терпенью, есть рамки общения определенные, наконец, и выводить себя за них, знаешь, безрассудно просто…» — «Уходишь от ответа, Светик… А приличные — это как, при лице? А нутрянка? Сексухой торговать — крайне неприличное занятие, кстати, во все времена, и называется сутенерством оно. Собратья, рамки… и где это ты общество нашла, культурное тем более? Нет, Светик, голыми девками и проклятым прошлым тоталитарным кровищу эту не прикроешь.» — «Есть рамки, и мы тебя уже предупреждали…» — «Мы — это кто же?» — «Мы, — и на каблучках повернулась, бутылками располневшие икры показав, к Толику Ауслендеру отошла, хохмившему направо и налево в кучешке этих самых собратьев. Чем-то вроде бойкота грозит, сводня? Так это и неинтересно даже. Трусоваты, зависимы от всего и вся, а если и способны, то разве что на пакость из-за угла, на донос или заказуху от хозяев, какой уж там бойкот открытый. Но отношения со многими попорчены изрядно, с иными насовсем; и когда он спросил на пресс-конференции губернатора без губернии, всего-то и есть лежащая на боку бездотационная область, как могли позволить единственное в стране высшее училище морской авиации закрыть и разграбить на глазах у всех самым бандитским образом, — все посмотрели на Базанова как на сотворившего непростительную и, право же, глупую бестактность, а пресс-секретарь, приятель закадычный Ауслендера, вскричал наперед батьки возмущенно, на фальцет сбился: «К минобороне это… к минобороне, да!..» Губернатор, молодой и покладистый малый, развел, птичкой раскрыл на столе ладони: «Я протестовал, сами понимаете, но…» Рекордный по краткости ответ заработал у речистого главы и назиданье старика-журналюги, еще державшегося завотделом у Неяскина: «Да пойми ж ты, голова, — и оглянулся по сторонам, когда выходили из конференц-зала, сиповатый от водки голос свой чуть не до шепота свел, — ну зачем заморской Америке наша морская авиация?!.» — «Это вы, случайно, не в моей газете вычитали?» — «А что, и об этом уже написал?..»

Чайку вышел попить, заодно глянуть, есть ли что к обеду в холодильнике, приглашенья вряд ли дождешься. Танюша в кроватке лежала, теребила плюшевого зайца любимого, почему-то розовым был заяц; и он не стал себя удерживать, подошел, наклонился над ней, за что сосредоточенный, не по-младенчески пристальный взгляд получил, так всерьез она зайцем была занята — и тут же улыбку узнающую радостную, радость ее…

— Табачил?.. — Это жена, искавшая что-то, перекладывающая в шифоньере, незряче глянула из-за дверцы, поверх головы его. — Несет, как от… Не подходи к ребенку.

— Никогда, что ль? — ухмыльнулся он, а дочке мигнул: как, мол, переживем? Сигарету, кстати, не мешало бы, с прогулки не курил. Пора уже, впрочем, и балконную дверь распечатать, спертость зимнюю выветрить, да и надоело торчать на лестничной площадке, смолить наскоро.

— За дуру считаешь, да?!. А то, что у меня квалификация теряется — тебе

это наплевать? Поневоле тут станешь дурой, домработницей при вас!..

— Ты ж сказала, что занимаешься, наверстывать стала…сама же Мисючке

говорила, при мне.

— Когда?!. Когда тут заниматься, если все на мне, если как раба какая!.. Стирай на вас, вари — а стирать нечем, порошок вон кончается… что, мне за ним ходить, маме?! За молоком — и то некому, за хлебом!.. А тебе на семью наплевать, болтаешься там целый день где-то… оппозиционер. — Глаза ее лихорадочно сухи были и злы, как будто даже воспалены злобой этой, — А ты просто бездельник — как все вы там. Ничего не можете, вот и в оппозицию!..

Знала, чем больней всего уязвить, какая жена этого не знает. Готовилась, думала же, чтоб как можно обиднее была, наглей неправда. Не бог весть что, но, как Левин говорит, конкретно в цель.

Не сорваться бы, отстраненно подумал он, на дочку глянул — и правильно сделал: улыбалась ему дочь, глазенками блестела, что-то знающими о нем веселое, хорошее… догадаться бы — что. Поддернул сбившуюся на попке распашонку, кивнул ей и уж тогда посмотрел на жену — тоже глядевшую на него, непримиримо и торжествующе, готовую ко всему. Спросить бы, что, какую победу торжествует она. И усмехнулся ей, вышел в прихожую… куда теперь? К столу, бумаги забрать с собой. Портфель собрать. Нет, чайку попить прежде, виду не показывать.

Уже в портфель все посовавши, собравшись, услышал, как щелкнул ключ во входной двери: теща пришла, больше некому. Звонком не пользовались, чтобы ненароком дочку не разбудить, размажется — не укачаешь потом. Свободный человек Виктория Викторовна, мать больную отделила, дочь с рук сбыла-столкнула, сама себе хозяйка, посещениями отделываясь: захотела — пришла, захотела — ушла. Куда как моложавая, ухоженная, плащик только что скинувшая и перед зеркалом волосы прибиравшая, она встретила его в прихожей все понявшими сразу глазами, встревожилась и, когда уж обулся он и куртку прихватил, сдернул с вешалки, неуверенно сказала наконец:

— Что?

— Ее спросите, — кивнул на спальню он, — пусть похвалится.

Пошумливал все тот же ветер в самых вершинах парка, где то голубело откровением, то темнело опять небо апрельского затяжного межвременья; но сама аллея странно тиха, пустынна была ныне, весенним воскресным днем, словно вымерла, — старая, последним губернатором когда-то заложенная на отшибе, обочь центральной городской застройки тех времен, и как-то вот уцелевшая во все лихолетья. Уже пережившие, казалось бы, свой век липы еще возносились, еще держали свод прореженными полувысохшими ветвями, и уходила она далеко, аллея, к самому подбережью реки, притопленному сейчас половодьем, и сквозил там всегда свет — вольной воды, простора, обещанья какого-то, имеющего сбыться в свой срок. Что-то пережившее самое время было тут, едва ль не вечное, угадываемое в полусумраке и тишине, в молчании завещанном, которого не могли нарушить, прервать ни машинная толкотня и погудки улицы, тянувшейся неподалеку вдоль парка, ни ватные, глохнувшие отчего-то здесь голоса немногих случайно забредших праздных людей. Словно выход там был, в конце аллеи, проход единственный из города этого, суеты безотрадной, безвыходной, из времени одичавшего самого… обманный выход, но был.

Он присел на чурбачок врытый — все, что осталось от скамьи, все они поразбиты тут и сожжены безголовым молодняком, скамейки, — опять закурил. Два раза успел побывать тут с дочкой, когда только стаял снег и бурая, корочкой схватившаяся опаль прошлогодняя, прель еще не растоптана была гуляющей публикой, не растолчена в труху; и думал даже, что всегда теперь вывозить в коляске, а потом и выводить ее будет сюда, недалеко ж от дому и людей немного, — думает и сейчас еще, но чего стоят вообще все надежды наши с намереньями, когда скрипят с надсадой и проседают все основополагания, все фундаменты ползут, изначально и навсегда, казалось, в человеческом существе самом и обиходе его заложенные, и смута бесчинствует, какая-то стихийно злобная, обуянная некой сверхзадачей перетрясти все в который раз, перегромить наново — но заведомо без толку, без смысла сколько-нибудь уловимого, если только не считать им глупости и подлости удесятеренье, оголтелости зла. И что он с газеткой своей изменить может, когда даже и в доме-то его на правах хозяйки она, глупость?

Не в первый раз неуверенность брала — во всем, теперь и томительная чем-то, изнутри сосущая, означающая не сомненье только, не привыкать к сомненьям… ненадежность тылов, а семейного чадящего очага в особенности? Уже и к этому привыкнуть пора — если бы не дочка…

Дочь, да. Все сошлось сейчас на этом, на ней, вокруг нее собралось как в предупреждение какое, в наказанье ли — за то, что упустил семейное свое, за текучкой полуавральной газетной проглядел вовсе не пустяшные несуразицы и опасности в нем, супружестве незадавшемся, оплошности, какие все накапливались, наслаивались одна на другую мелочами или случайностями вроде бы несущественными… Из количества в качество, как учили. И дело, похоже, так зашло далеко, что уж никаким жестом угрожающим, вроде ухода вот этого на день-другой, его не поправить, не испугать, дури отношений не укротить — обоюдной. Обратка ему вышла, как уголовнички говорят-ботают, отместка — помнит же она твое: ах, ты к маме? вещи помочь собрать?.. Теперь козырь у нее на руках, пошлый бабий: любит если ребенка — никуда не денется, умник!.. Помнил, как враждебно ворчала мать на такую ж только что родившую дуреху-молодайку из дальней, с отцовской стороны, родни: «Нынешние… Высрет одного-единого — и, думает, весь свет у ней в долгу. А ребятенку сиськи лишний раз не даст…». Мать троих рожала, двоих вырастила, а в шестидесятых и роды по всему Заполью принимала, ей ли не знать. И козыряют с обеих рук в упоеньи мало сказать — опрометчивом, жалость к своему забыв, спроста себя хотя бы не спросив: а что дальше-то?..

Если бы не дочь. Вот о чем он не решается думать даже, обходя томительное это, тоску свою угадывая в себе и во времени недальнем — нет, зная уже. Боясь спросить ее, тоску, а много ль бывать доведется ему с дочкою здесь, гулять, говорить о важном, таким ведь важным все для нее будет вокруг, для узнаванья нужным, для называнья, о пустяках дети наши не спрашивают, это мы чаще пустяшным отвечаем, отделываемся… И вопрос, к этому лишь прилагательный: надолго еще хватит их, соузников, и на что?