Петр Ингвин – Ольф. Книга первая (страница 8)

– Как же нашли-то? – не выдержал я. – Ни описания, ни фоторобота… Сусанна одумалась?

– Куда там… – криво протянул Игореха. – Они с папашей всех собак на тебя повесили, за что было и за что не было, за последнее – особенно. Все записи с камер наблюдений подтертыми оказались – и подъездная, и уличная, и стояночная.

– Тогда как же?

Приятель гордо выпрямился:

– Консьерж еще одну камеру поставил. От Задольского и полиции он запись утаил, от меня не смог.

Я решил не спрашивать почему. Если консьерж втихую собирал на кого-то компромат или работал на некие параллельные структуры… Понятно, что нашелся способ его прищучить. Хорошо бы, не приветом из девяностых.

Я спросил о другом.

– Как девушка у Вадима оказалась?

Игореха хитро улыбнулся:

– Сама никогда не сказала бы, но мои парни такие таланты проявили…

– Твои парни?

– Из клуба. Помнишь, я рассказывал, что раньше ногами махал не хуже всяких Джеки Чанов. И сейчас по старой памяти иногда захаживаю. Друзей не забываю. И они меня не забывают.

Я не помнил, но промолчал.

– Они эту девку под защиту взяли. В суд она, как твердо сказала, не пойдет, но нам все рассказала.

– И? – не выдержал я.

– Она домой шла, когда к обочине подъехал твой боров на джипе с глухой тонировкой по кругу. Она – в сторону, а из приотворившейся дверцы джипа щеночек выскакивает – махонький… Тявкает весело и жалобно. И вдаль несется, прямо к проезжей части. Какое девичье сердце устоит, чтоб не помочь – поймать и вернуть хозяину? А тот по кумполу твою девицу, и ходу.

Помолчали. Игореха встал, собираясь уходить. Я тихо выдал:

– Выходит, не зря я его?..

Не хотелось считать себя убийцей, пусть даже убийство было непредумышленным. Другое дело – избавить мир от несусветного мерзавца, от чудища в человечьем обличье. Камень на душе сразу сжался, обернутый шагреневой кожей самоуспокоения. Из неподъемной горы он превратился в булыжничек, которым разве что ногу отдавить. Да, сказано «не убий», но еще раньше в том же тексте провозглашено «око за око». Жирный подонок собирался меня убить, а я успел первым. Под какую заповедь подпадает самозащита и действия в состоянии аффекта?

Игореха усмехнулся:

– Не зря? В смысле, что сволочь такую? Ясно, тоже щеночка жаль. Спрошу так: а был ли щеночек? Адвокат просил не торопиться с выводами. Жаль, что нельзя заслушать версию второй стороны.

Второй стороны?! А мне не жаль. Как говорил известный киногерой «На его месте должен был быть я».

– Зачем девчонке врать?

Игореха удивился:

– Когда прижали к стенке, многие врут. Если бы не врали, ты бы здесь не отсиживался.

Не поспоришь. К тому же память, поскрипев, кое-что выдала.

«Я не думала…», говорила тогда девчонка Вадиму, на что он резонно ответил: «А надо было. Думать, знаешь ли, вообще полезно». – «Я же только…» – «Продинамить хотела?..»

Соглашусь, с учетом того разговора щеночек выглядит не так убедительно.

Игореха вынул из кармана и протянул мне мобильный телефон:

– Для экстренной связи. Зарегистрирован на одного из наших, запрядьевских. Если что…

– Например?

– Ну… Костры там опять посреди ночи… Знаешь ведь, лесной пожар – не шутка.

– Да. Пожар. Понимаю.

Перед глазами – парни с хворостинами. Ярость на лицах. На языке и в жестах – желание содрать кожу и поджаривать на вертеле, откусывая помаленьку. Среди них – Игореха, явно не посторонний на том «празднике жизни». Интересно узнать, которая из ночных жриц свила гнездышко в непробиваемом сердце приятеля. Я следил за ним тогда: никаких имен он не выкрикивал, ни за кем конкретно не гнался. Словно за компанию пришел. Но нет, не все так просто.

– Подзаряжать аппарат пока негде, включай в крайних случаях, когда что-то срочное сообщить.

– Ага. Когда сообщить. Ясно.

Поднятый прут. «Вот вы где!» Разинутый в гневе рот. «А ну, стой!»

Не Аська, не Настюха, не Санька, тех поименно другие прижучили. Кто же?

Может быть, не зазноба, а сестра? Для правильного парня тоже не подарочек.

– К следующему разу постараюсь механическую зарядку раздобыть, – уверил Игореха, – вроде велосипеда-генератора. Или хотя бы ручную. В твоей ситуации нельзя зависеть от случайностей.

На прощание он посоветовал готовиться к зиме, запасаться дровами, но так, чтоб со стороны не было заметно.

Я стал готовиться. Кроме необходимых работ продолжались тренировки с ножом и луком. Оставшееся свободное время уделялось разборкам с подобранным медальоном.

Для начала его опробовал мой зуб. Ничего. Ни отметины, ни заусеницы. Вообще ничего. Тогда я снял вещицу с нитки и решил расплавить в ложке на углях, как свинец, хотя это явно не свинец. И не олово.

Не расплавилось. Тогда я ударил по нему молотком, первый раз – осторожно, второй – сильнее и, наконец, от вспыхнувшей злости врезал со всей дури. Опять никакого эффекта. Вообще. Ни вмятинки, ни зазубринки. На нем. А на молотке – да.

Вот так медальон. Но чем-то он ценен, кроме алмазной твердости при неказистом виде, если парнишка его пуще жизни берег. И от чего-то спасал. Или – для чего-то? Несомненно, ценность имеется, но в чем она состоит? Весло имеет смысл при наличии лодки, а, скажем, умирающий от жажды отдаст последнее за глоток воды и проигнорирует дорогущий абсент, даже если воду, предлагаемую одновременно, оценить дороже.

А если, к примеру, это незатейливое украшеньице – всего-навсего подарок любимой бабушки? Ну, пусть девушки – обычная сентиментальная вещица, память о каком-то событии. Мне довелось бывать в усадьбе Пушкина под Псковом, там поразило, что великий поэт хранил и почти боготворил булыжник, о который споткнулись ножки «гения чистой красоты» – Анны «Петра творенья» Керн. Боюсь, вся значимость моей находки заключается в чем-то подобном. Я снова насадил медальон на нить, он занял прежнее место на шее. Пусть болтается. Авось, какую шальную пулю отведет, тьфу-тьфу-тьфу.

Наступил сентябрь. День, с которого я начал рассказ, настал.

На том самом дубу я второй час томился в засидке с луком в ожидании возможного кабана. Вокруг сонно кружили неизменные лесные комары, не собиравшиеся сдаваться осени. Бабье лето сдвинуло календарь на второй план. Рассвет только-только вступил в права, окружающий мир расплывчато клубился, постепенно обретая резкость. Кабаны нагло игнорировали меня и ходили другими тропами, зато к кострищу на месте бывшего ночного «веселья», после которого вновь миновал месяц, вышло одинокое нечто.

Я глянул вверх. Облака плотно затягивали небо, но, судя по всему, именно сегодня должно наступить очередное полнолуние.

Полуреальная фигура в белотканном одеянии медленно брела по поляне. Как привидение. Между тем, сегодняшнее привидение я уже знал по имени. Полина. Она всматривалась в окружающий мир с тоской и напряжением, будто искала какие-то подсказки на невысказанные вопросы. Следя за ней взглядом, я вытянул шею, поскольку мой дуб был в лесной части пригорка, а Полина двигалась к открытой поляне на берегу. Той самой. Видимость стала отвратительной. Когда ночная странница отошла достаточно далеко, я отложил лук, сместился немного и развел ветви руками. Пусть с легкой штриховкой от других ветвей, до которых не добраться, но видно стало намного лучше.

Оказавшись в центре костровых окружностей, Полина опустилась на землю. Кажется, она что-то говорила. Вслух, в никуда. На этот раз я был далеко, отсюда не слышно. Через пару минут белая фигура избавилась от одежды, босые ноги заняли место в центре круга, и к хмурым клубящимся небесам вскинулись лицо и руки.

Я любовался и при этом ежился, кожа пошла мурашками. Не май месяц, однако.

Полине было все равно. Кажется, холод не проникал в ее сознание, он был несущественным фактором, он отвлекал от главного. Обнаженная и маняще-недоступная, Полина была царицей ночи, чарующим призраком, волшебным наваждением, рожденным в смутной синеве дремлющей природы. Ночной дух лесов и вод, она пришла смутить сердце некстати попавшего в дремучие дебри путника. Сковать цепями наведенных чар податливый разум, изголодавшийся по зрелищам и событиям…

Кажется, я понял Пушкина. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье…» Заглядевшись, я еще подался вперед и рухнул. Кубарем покатился под горку, потом меня словно током шибануло… и вот я здесь, в слушающемся мысленных команд пятом измерении, где все шевелится и живет своей жизнью.

– Кто здесь? – повторила озиравшаяся Полина.

На ней снова был белый балахон, босые ноги прощупывали почву перед собой и мягко наступали, стараясь не хрустнуть веткой и ничем не нарушить покой просыпавшегося леса. И как ей не холодно?

Я ждал. Наверное, так ощущает себя рыба в аквариуме: вокруг что-то происходит, появляются и исчезают люди, а она, слившаяся с интерьером, глядит из-за стекла на чужую жизнь, частью которой как бы не является. Она сама по себе – пока не придет время кормежки. Или пока аквариум не разобьют.

На поляне Полина никого не нашла и вновь отправилась за пригорок. Мне же не терпелось разобраться где я, что это и как оно работает. А еще – как употребить его для собственной пользы.

Итак, оно явно не от мира сего, оно меня слушается, и оно многое умеет. Что именно умеет? Разберемся. Если дадут разобраться. У такой штуки должны быть хозяева, и что-то подсказывало, что ближайшие часы я проведу незабываемо. Передо мной вряд ли дело рук человеческих, если судить по виду и возможностям. Нечеловеческое я мог представить в двух видах – как мистику и как фантастику. Без разницы, что окажется правдой, в обоих случаях мне не поздоровится. Ввалился без спросу. Возможно, где-то наследил или что-то случайно испортил. Чуждый менталитет – потемки. Насколько чуждый – даже подумать страшно. Достаточно вокруг посмотреть.