Петр Илюшкин – Страшная граница 2000. Вторая часть (страница 24)
В ушах звучала лишь одна музыка, пронзительно-печальная, из кинофильма «Генералы песчаных карьеров»:
И добрых слов я не слыхал.
Когда ласкали вы детей своих
Я есть просил, я замерзал.
Эх! Мерзость! Тут же вспоминались все прежние обиды. Например, как первый день в сельской школе закончился дракой с местными. А я был психологически не готов к бою, потому что ощущал жутчайшее одиночество и тоску:
«Никому я не нужен в целом мире! Некому меня, маленького и беззащитного, защитить и просто пожалеть! Ни дома родного нет, ни родителей!»
И такое жуткое состояние было у меня каждый год, в каждом новом детдоме. А новый детдом был почти каждый год.
Стоишь на переменке, смотришь в окно и тоскуешь.
Стоит кому-нибудь шутя хлопнуть портфелем по голове, как солёные горькие слезы одиночества и заброшенности заливают лицо.
И никакие извинения, что это шутка, не помогают.
Не в портфеле ведь дело! Дело – в жутком ледяном одиночестве:
«Я никому не нужен! Никому на свете не нужен!»
Сразу вспоминался маленький мальчик из рассказа Александра Куприна:
«…Таким несчастным, заброшенным мальчиком, что Буланин, прижавшись крепко ртом к подушке, заплакал жгучими, отчаянными слезами, от которых вздрагивала его узкая железная кровать, а в горле стоял какой-то сухой колючий клубок».
Точно так же плакал и я, маленький советский заброшенный мальчик в филоновском, насквозь промерзшем детдоме.
Плакал и ронял слезы на гладильную доску и шипящий утюг.
Утюг был обязателен. После подъема нас заставляли гладить школьную форму. Гладить допотопными чугунными утюгами, в которых сторож закладывал раскалённые угли.
Особенно гладким должен быть пионерский галстук.
Как же, пятиклассники всё же!
Как там гласит завет?
Ага! «Пионер – всем ребятам пример»!
Но в процессе глажки этот галстук источал такой вкусный аппетитный запах, напоминающий жареную вкуснятину, что мы невзначай начинали обгладывать этот главный атрибут нашего патриотизма. И в сельской школе нас видели завсегда в обгрызенных донельзя галстуках.
Кстати, здесь же, в детдоме Филоновской, мы впервые поучаствовали в добровольно-принудительном труде по сбору помидоров. Позже, в других детдомах, такой «почётный» труд был обязателен каждую божью осень.
Работали мы, как папа Карло, на какого-то чужого дядю-жулика. За бесплатно! Собирали в основном томаты на плантациях.
В Филоновской эти помидоры вышли нам боком.
Точнее, не боком, а как бы сказать помягче, задом. Или ещё точнее, из зада. То бишь на радостях все пацаны с голодухи обожрались дармовыми огромными мясистыми помидорами.
Ну а ночью у всех случился залповый ужасный понос.
И что делать, ежли заперли нас на втором этаже особняка, а туалет – на первом? И сторож ушёл!
Прыгали мы со второго этажа, как оглашенные!
А ещё Филоновская надоумила нас на хороший приварок. Именно здесь мы перешли на разную мелкую живность наподобие рыб и лягушек.
Рыба в речке Бузулук ловилась замечательно! Хватало и на жарёху, и на уху, и на засолку. Кормили мы всех, кто приходил на огонёк нашего походного жаркого костра.
А вечером, у яркого костра, я жадно читал книги, взятые в сельской библиотеке. Даже не читал, а жадно глотал. Особенно жадно глотал, а затем перечитывал тогдашнюю новинку – «Водителей фрегатов».
И долго не мог уснуть. Яркие звезды и молочный Млечный путь вели меня куда-то в ревущие огромные океаны, к вечнозелёным островам и папуасам с копьями и луками.
Мешали спать и разные философские мысли, рожденные книгами. Вглядываясь в чернильную воду тихой речушки, я повторял и повторял строки купринских «Листригонов»:
«Вода так густа, так тяжела и так спокойна, что звезды отражаются в ней, не рябясь и не мигая. Тишина не нарушается ни одним звуком человеческого жилья. Изредка, раз в минуту, едва расслышишь, как хлюпнет маленькая волна о камень набережной. И этот одинокий, мелодичный звук еще больше углубляет, еще больше настораживает тишину. Слышишь, как размеренными толчками шумит кровь у тебя в ушах».
И вдруг я чувствовал, как размеренными толчками шумит кровь у меня в ушах. Очень странно! Куприн жил ещё до революции, в далекие-далекие времена, а ощущал всё точно так же, как и я!
Как это понять?! Невероятно! И мысли, и чувства – абсолютно одинаковы! Мистика!
Пораженный этим открытием, я долго глядел в огонь костра и не мог уснуть. И снова повторял:
«Слышишь, как размеренными толчками шумит кровь у тебя в ушах».
А утром нас ждала работа.
Всех детдомовцев, постоянно голодных и прожорливых, мы кормили солёной и вяленой рыбкой собственного производства. Производство наше базировалось на чердаке двухэтажного краснокирпичного особняка, принадлежавшего до революции купцам. Купцов расстреляли, а домину отдали детскому дому.
На чердаке у нас было всё – и бочки с рассолом, и всякие нехитрые рыбацкие приспособы.
Рыбу мы тащили станичникам. Обменивать на разный необходимый товар, в основном продовольственный.
Как без растительного масла пожарить грибочки? Как без хлеба?
Кроме рыбы, была у нас ещё одна подработка. Честная.
Обходя дома, я предлагал помощь в починке заборов, рытье огородов и грядок, посадке картошки и тому подобное.
Помощь одиноким старушкам требовалась всегда. Взамен нас кормили «от пуза», и ещё давали копеечку на чай.
Честно и благородно!
Денег мы принципиально не брали. Понимали, что судьба этих сгорбленных сухоньких женщин трагична и тяжела. Сначала их уничтожал страшный жестокий голод Поволжья, затем добивала Отечественная война.
Итог всей жизни – одинокая горестная старость, в нищете и запустении. А кто им, вечным труженицам, поможет, если на фронт уходило сто мужчин, а вернулось всего трое?!
Горе горькое!
В одной избе мы сидели и прямо-таки кожей ощущали уходящее время. Время уходило вместе с тоскливым тиканьем часов-ходиков. Ходики грустно и тяжело отсчитывали убегающее жизненное время:
– Тик-так, тик-так!
Мы слушали жуткий рассказ старушки.
Рассказ был вроде простой, но какой-то жуткий. О том, что к этой сгорбленной женщине по ночам приходит призрак её мужа. В том самом чёрном флотском бушлате, который был на красивом сильном парне в 1941 году.
Старушка плакала, а часы всё отсчитывали и отсчитывали время одиночества этой многострадальной женщины, обещая встречу с её ненаглядным.
Мне тут же вспоминалась одна из моих бабушек, живущая в Михайловке, баба Саня.
В 1941 году она проводила на фронт троих. Мужа и сыновей.
В день, когда погибли сыновья, баба Саня видела страшный вещий сон – как они гибнут в огне.
С фронта вернулся только муж. Весь перебитый и перепаханный в сырых мёрзлых окопах огромными бомбами.
Жил он недолго. Успел только осуществить фронтовую мечту и посадить яблоневый сад.
И таких фронтовиков вернулось только трое из ста!
Вдовы их молча тянули свою вдовью скорбную лямку всю жизнь, в нищете и полном одиночестве.
Как требовать денег с таких бабушек?!
Мы и не брали.