Петр Хомяков – Перекресток (страница 21)
За столом повисла тишина. Снизу от костров доносился гул разгорающегося веселья.
– Ну, ты даешь, Иваныч, – прервал неприятное молчание Дубенков. – Прямо, как олигарх какой-то!
– В финансовом плане мне до олигарха далеко. А в других моментах им до меня далеко. Или я не прав, Валера?
– Прав, профессор. Извини, просто все это удивительно.
– То ли еще будет!
Из темноты вынырнул отсутствовавший дотоле Алекс – Кондор.
– Гномы начинают беситься! Надо проявить организаторский позыв!
– Женя, запись к трансляции готова?
– Да!
– А микрофон?
– Да!
– Включишь запись сразу, как только я закончу тост.
Интеллектуал вышел из огненнойарки на помост. Заря догорала. И внизу было уже довольно темно. Меж костров наблюдалось активное шевеление. Он взял в руки микрофон, и над лугом разнеслось:
– Друзья, соратники, коллеги, господа, подруги! Мы собрались здесь просто потому, что нам хорошо вместе! Это только кажется, что, было бы много пива и вина – и хорошо будет со всеми. Это не так! Сказать такое может только быдляк, только голодный раб или холуй. Здесь таких нет! И мы собрались вместе – без чужих. Собрались, чтобы отпраздновать, по старому русскому обычаю, самую короткую ночь в году. Не более того! Но и не менее того! Ибо, без своих собственных праздников нет народа! Как нет его и без своих предков.
И… и без тех, кого с нами нет… Нет физически… Но они с нами! И мы знаем, что они рядом! И первую чашу пьем за них! Они будут веселиться эту ночь вместе с нами и нашими Богами!
Не чокаясь, земляки…
Интеллектуал замолчал, и над полем поплыли щемящие слова Харчикова.
Он стоял и не знал, что делать дальше. Вдруг из темноты вышла Татьяна. Интеллектуал поразился ее виду. Она была закутана в простыню, накинутую как сарафан на голое тело. На голове ее был венок, а в руках – огромная кружка с красным шампанским. Она подала Интеллектуалукружку. И он выпил ее до дна.
Снизу нарастал гул голосов. Он усилился еще больше, когда песня Харчикова закончилась.
Интеллектуал отдал кружку Татьяне.
– Принеси еще, – сказал он, снова взял в руки микрофон и поднял руку. Гул несколько стих.
– Соратники и земляки! Вроде довольно много еще русских на земле. Но сколько изних празднуют этот наш родной праздник?! Хотя бы не так
Дураков, конечно, жалко. Но дурак опаснее врага! А нас так мало!
И я приглашаю вас выпить за нас! За тех, кого мало! За настоящих русских! Но, я уверен, не последних русских! С нами наши Боги, которые в эту ночь спускаются на родную землю посмотреть, не очнулись ли еще от одури их правнуки!?
Мы очнулись, пращур Сварог! Повеселись с нами и помоги нам!
Интеллектуал снова ощутил рядом Татьяну, и, не глядя, взял из ее рук кружку. Он снова выпил и почувствовал, как опьянение разливается по телу.
– Веселись, дружина! – проорал он в микрофон и быстро отошел в тень костров. Над лугом разнеслись бодрые звуки авиационного марша. Правда, в немецком варианте. Ибо знаменитое «Все выше, и выше, и выше» в свое время было содрано с нацистского марша.
«В своей германофилии Кондор неисправим,» – подумал Интеллектуал.
– Браво, Иваныч! Ты был великолепен! – встретил его Вовец. Сидящие за столом успели выпить, кажется
– Кто платит деньги, тот вправе заказывать музыку, даже если он такой скромный как ты, – улыбнулась оказавшаяся рядом Татьяна.
Он посмотрел на нее уже пьяными глазами.
– А, кстати, как ты догадалась так переодеться и одеть своих подруг? Как догадалась принести мне кружку?
– Профессор, вы платите мне на этом мероприятии за интеллектуальные услуги, а не за эксплуатацию моего передка. Вот я немного и подумала головой. Чего не скажешь о твоих соратничках, Иваныч. Они явно многое не додумали.
– Они и так на пределе. Не суди их слишком строго.
Он начал жадно есть, вспомниввдруг, что с самого утра выпил только чашку кофе с молоком. В голове приятно шумело, но, наедаясь, он быстро трезвел.
– Вовец, – обратился он к другу. – Кто там на подиуме? Гони их на хрен! Давай, гитару в руки – и что-нибудь в соответствующем духе! Типа «Сто сарацинов я убил во славу ей». А ты, Танюсик, обеспечь подтанцовку своими кадрами.
– Со стриптизом? – лукаво спросила она.
– Разумеется! Граф, обеспечьте технику! Хватит крутить эти нацистские марши!
Он на некоторое время остался за столом практически один. Молодые и старые соратники вовсю тискали среди валунов Чертова Городищатанюхиных коллег. К Интеллектуалу подсел Антощенков.
– Послушай, Иваныч, ты все-таки объяснишь мне, что происходит?
– Знаешь, Валера, я сам толком не понимаю… Трудно это объяснить и на трезвую голову, не то что по пьяне.
Он поискал на столе красного вина и налил себе в кружку.
– Могу сказать тебе только одно – никто нас не пасет. Все началось, не поверишь, с факультативных лекций по истории цивилизации. Я сначала не хотел даже время на них тратить. А потом чего-то меня понесло. Стал говорить то, что раньше никогда бы не сказал. О том, например, что развитие цивилизации есть проявление Божьего замысла. Впрочем, тебе это вряд ли интересно.
– Нет, почему же.
– Не ври, дружище! Ты – практик. И вы всегда считали таких, как я, занудами и треплом.
– Ну, тебя никто так не считал, профессор!
– Правильно. Но не потому, что я владел прорывными идеями. Их мало кто из старых соратников понимал. А потому что я, будучи профессором, не выделывался своим докторством и профессорством. И это было приятно многим. Мог и листовки клеить ночами, и пойти помахаться, хотя бы изредка. И последние деньги на партию отдать, и проезжих скинов, по две недели не мытых, оставитьночевать, положив их спать в одной комнате с дочерьми. А главное, не претендовал на первые роли. Даже в варианте не вождя, а скажем, пророка при вожде-практике типа тебя. Я ясно излагаю?
– Ясно…
– Я прав?
– Прав…
– Ну, так вот, Валера, осточертело мне все это! Потому-то мы и были все это время в заднице, что боролись без правильного стратегического плана. И командовали у нас армиями батальонные командиры типа тебя.
– Но у нас армий не было!
– Не важно, дружище! Мы ставили армейские задачи, а значит, и мыслить должны были на уровне армий и фронтов, говоря вашим, военным, языком. Но не думай, что я рвусь в главкомы! Просто перед тем, как послать всю эту деятельность к черту, я согласился хотя бы напоследок сказать вот этому молодняку, как надо понимать мир, и что естьдля мира, и, можешь смеяться, для Бога, наша борьба. Зачем она Ему нужна!
– Ну, сказал! А потом?
– А потом мне дуром повезло. Я получил, не знаю за что, сто пятьдесят тысяч баксов. Пятьдесят оставил своей неприхотливой семье, а сто пустил на эти мероприятия.
– Что же, вот так все сто тысяч и прогуляешь со своими инфантильными мальчиками и Танькиными коллегами?
– Нет, дружище! И мальчики отнюдь не инфантильные! Мы, кстати, продемонстрируем тебе сегодня некоторые наши наработки. Но попозже… А пока пойдем-ка к толпе… Или, если хочешь, отдайся бесовскому веселью и всяческим безобразиям в лабиринте ближайших валунов!
Интеллектуал спустился на луг. Там шло настоящее языческое веселье. Горели костры. Рекой лилось вино и пиво. В теплой ночи сновали полуголые девицы. Странно, но их хватало на всех, желающих утех подобного рода. Ибо большинство было охвачено иными позывами. Все рвались говорить воинственные тосты у костров, или петь грозные песни дурными голосами. Многие поднимались на помост и орали соответствующие речи и тосты в микрофон.
И, опять же, странно – толчеи на помосте не было. Хотя он не пустовал!
В перерывах между тостами-речами на помост из-за костров выныривал Вовец и пел самые энергичные и воинственные песни из репертуара бардов.
Пел он и в настоящий момент. Интеллектуал подсел к одному из костров.
– Ребята, а что-нибудь казачье слабо?