Но если тут инструктируются родственники, то в следующем случае инструктирование касается воспроизведения самой болезни, и весь анамнез уже потом подгоняется под эту болезнь.
3-й случай. Дело идет о Федоре Ч., 17-летнем юноше, воре-рецидивисте с многочисленными судимостями. В Институт он поступил 16 января 1923 года, выбыл в тюрьму 9 февраля. Страдает типичными травматическими припадками с командованием, которые у него чуть не ежедневно вызываются незначительными волнениями. Все время пребывания в Институте возбужден, агрессивен, набрасывается на больных и персонал, ломает двери, циничен, требователен, при отказе в требованиях – припадки. Но все время сознателен. Что бывает во время припадков, не помнит. Очень труден для ухода, а в таких случаях совершенно естественно создается у всего персонала, в том числе и у врачей, тенденция провести больного по возможности скорее через комиссию (это прекрасно знают и сами больные). Начались припадки, по его словам, в 1920 году после контузии в голову на кавказском фронте, куда он попал, поступив в армию добровольцем. Пролежал 4 месяца в госпитале в Тифлисе. Затем лечился на курорте в Кисловодске. Со времени контузии при нем всегда ездит его двоюродный брат. В 1921 году опять лечился от припадков в санатории «Петровский Парк». Алкоголя не пьет, кокаину не нюхает. Нюхал раньше во время службы в автомобильном отряде эфир. Судимости отрицает, обвиняет уголовный розыск в ложных сведениях. Утверждал, что ему не 17 лет, как это значится в бумагах, а 23 года.
Однако на комиссии выясняется, что это мой старый знакомый, и что лет ему действительно 17. В 1920 году он был не на Кавказе, а сидел в Таганской тюрьме в отделении для малолетних, отбывая 14-летним мальчиком наказание по постановлению комиссии для малолетних за воровство, которым уже тогда занимался несколько лет. Там он, поссорившись с представителем Центрокарота, бросил в него бутылкой. Последний обратился ко мне с просьбой осмотреть его. Я имел неосторожность перевести его для наблюдения в психиатрическое отделение тюремной больницы. Ни о каких припадках и контузии тогда не было и речи. Но дней через десять по поступлении в больницу у него появились припадки. Тут же был раскрыт и инструктор по этому делу. Это тоже вор-рецидивист, лежавший в больнице по поводу истерических припадков. Его работа по обучению припадкам заключенных была раскрыта нам врачом, арестованным по политическому обвинению и лежавшим в соседнем нервном отделении, куда этот «учитель» являлся в отсутствие персонала и довольно открыто обучал заключенных припадкам. Отсюда же и припадки у Ч. Хотя он немедленно был переведен обратно в Таганскую тюрьму, однако уроки даром не прошли. Он сумел повторить эти припадки через много лет, сумел придумать для них подходящий анализ, умолчав свое пребывание и уроки в течение 10 дней в тюремной больнице. Когда Ч. 9 февраля 1923 года перевели из Института после комиссии в ардом, то он при появлении поднял там такой шум, что его связанного вернули обратно. Тогда он тут же был отправлен в Таганскую тюрьму. Там при приеме он пытался вновь разыграть «дикого человека»: он разделся догола, вырвался из рук конвоя, вскочил в канцелярию и с эрегированным пенисом набрасывался на конторщиц. В дальнейшем, водворенный в тюрьму, успокоился, окончились и припадки.
Недавно мне пришлось его опять увидеть в тюремной больнице в отделении для сифилитиков. На мое замечание, зачем он все это проделывал в 1923 году, он, рассмеявшись, ответил: «Да! Чересчур горячо взялся за это дело, оттого и не вышло».
По характеру импульсивный, возбудимый, внушаемый и морально дефектный при недурно развитом интеллекте.
В Институте Ч. справедливо трактовался как аффект-эпилептик; этим психопатическим складом, мне кажется, объясняется то, что, вначале притворные, припадки в дальнейшем механизировались. Тут можно говорить об «аутосуггестивных конвульсиях» Штолльф, когда произвольно начатый припадок протекает в дальнейшем при выключении сознания, автоматически.
До сих пор была симуляция кратковременных душевных расстройств: их легче симулировать, чем длительные психические заболевания, а потому их чаще и симулируют. Однако в тюремной практике встречается нередко и симуляция длительных расстройств, и из них чаще всего дементные состояния – сплошь и рядом с тенденцией изобразить органическое заболевание. Для этой последней цели прибегают и к медикаментам. Администрация одной тюрьмы показала как-то мне письмо моего пациента, принадлежащего к психопатическим личностям типа «врагов общества» и однажды уже экскульпированного вследствие душевной болезни. В этом письме он просил своих знакомых доставить ему 20 грамм хлоралгидрата, 10 – веронала, 2 грамма атропина и несколько грамм кокаина, и тогда он убежден, что врач-психиатр мест заключения признает его душевнобольным. Одно время в Институте судебно-психиатрической экспертизы участились подозрительные в смысле артефициального происхождения расстройства зрачков, и это привело к тому, что теперь в Институте стала постоянной и обязательной консультация с офтальмологом. Однако и без медикаментов, пользуя некоторые свои неврологические дефекты или даже воспоминания о перенесенном раньше нервном заболевании, криминальные психопаты умеют изображать психическую болезнь органического характера.
4-й случай. Один корыстный убийца, старый каторжанин, в течение нескольких месяцев в 1921 году вызывал в каждой комиссии экспертов большие колебания. 48-летний возраст его, несколько тугая реакция на свет зрачков (по-видимому, последствие алкоголизма), дементные ответы, тупое, вялое поведение, маскообразное лицо и, наконец, парапарез нижних конечностей (с чрезвычайным трудом передвигался, опираясь на палку) при недержании мочи (лежал в постели постоянно с уткой) и указание самого испытуемого на lues в прошлом – каждый раз наводили комиссию на мысль об органическом страдании центральной нервной системы. Однако отрицательный WR в крови, отсутствие какой-либо патологичности в рефлексах конечностей, псевдодементность, а не дементность, и, наконец, характерные эпилептоидные расстройства настроения склонили мнение комиссии к признанию только психической дегенерации, не исключающей вполне вменяемости. По-видимому, узнав об этом, он бежал, пользуясь помощью заключенных, – спустился по связанным простыням, перелез через довольно высокий забор и оставил в Институте насмешливое письмо. Оно написано на старом бланке Центрального приемного покоя для душевнобольных; на некоторые вопросы бланка он ответил так: звание – «дварашш», по чьему распоряжению помещен – «Судебного Следователя», при каких условиях помещен – «кормить хорошо», имущественное положение – «агенты обокрали» и т. д., а на обороте написано было им следующее: «Числа[64] и года не помню, но день помню. Я уезжаю за продуктами в понедельник. Месяцев 5 или 6 я пролежал и много, что я увидел здесь. Кормют очень плохо, но как только мне стало лучи, мое здорове, тогда я сичас же уезжаю за продуктами. Для больных привезу продуктов. Вольных прошу мою кравать не занемать. Для врачей я привезу дичи, для сестер привезу муки. А для нянек привезу крупы. Пока прощайте». Объективный анамнез позволяет предполагать, что у испытуемого 3 года тому назад был ишиаз, от которого он излечился.
Некоторые склонны думать, что из типов психопатов симулируют душевные болезни преимущественно патологические плуты и лгуны. Однако описанные сейчас наиболее часто симулируемые состояния ступора, припадков и апатического слабоумия обычны именно для других типов психопатических личностей, но не для псевдологов: ступор чаще всего симулируется импульсивными, припадки – аффективными эпилептиками, эпилептоидами, истеричными, дебильными и инстаблями, выбирающими для симуляции соответственно своему невыдержанному, безвольному характеру короткие состояния, и, наконец, апатические состояния – врагами общества и эпилептоидами.
Богатство фантазии псевдологов и их искусство вообще играть позволяют им разыгрывать более сложные и разнообразные картины психозов соответственно требованию сложившихся обстоятельств, и, надо отдать им должное, весь спектакль имеет более искренний и естественный характер, чем симуляция других психопатов. Тут развертывается во всю ширь их талант к комедиантству (немцы их и называют komodian-tennaturen).
Случай. Один из моих тюремных пациентов – удивительный авантюрист, выдававший себя с успехом за врача, агронома, инженера и т. д., имевший одновременно пять законных жен, несколько фамилий, создавший своей фантазией страшные заговоры, которые ввели многих в заблуждение, словом, проделавший ряд прямо Ракамболевских приключений, причем следователь, знакомя экспертов с делом, подчеркивал бескорыстный характер большинства этих проделок. Это были авантюры ради авантюр. Вот этот 30-летний псевдолог также многообразно и удивительно ловко разыгрывал психические болезни. Когда нужно было, у него появлялись то припадки, то приступы затемненного сознания; при допросах следователем он в критические моменты вытаскивал очень объемистый порошок, похожий на морфий, и на глазах следователя принимал его, конечно, без всякого вреда для своего здоровья, но разыгрывая умирающего. Но главная роль его была шизофрения, тут и расщепление психических процессов, и прекрасно придуманные речевые стереотипии, и импульсивные поступки, и галлюцинации и т. д. Правда, в изображении этого психоза и сочинении соответствующего анамнеза ему помогали соблазненные им женщины врачи-психиатры тех больниц, на испытании в которых он находился. Когда последняя экспертная комиссия не признала его страдающим шизофренией, он с огорчением добивался у своего ординатора причины этого.
