Петр Балакшин – Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке (страница 2)
Российская эмиграция в Китае была самой большой и вместе с тем самой беззащитной и обездоленной из всех иностранных групп. Все годы своего существования она находилась между таким же обездоленным китайским населением и обеспеченными всеми благами жизни и защитой иностранными группами.
Подобное «подвесное» положение не представляло особого неудобства, пока Китай продолжал оставаться в сравнительной независимости. Положение изменилось с выходом Японии на материк и осуществлением ею широко задуманных агрессивных замыслов, которым был придан характер благочестивого установления «нового порядка». С тех пор белая эмиграция – вопреки желанию масс, но не отдельных ее вождей – стала играть неведомую и невидимую ею роль в сокровенных мыслях японских военных и политических деятелей в отношении Дальнего Востока.
Позже, когда определился не менее агрессивный характер советских расчетов на Китай – и в связи с этим на российскую дальневосточную эмиграцию – «подвесное» состояние ее оказалось положением между наковальней и молотом.
Белая эмиграция в Китае была лишена возможности нормальной ассимиляции. Человек со светлым цветом кожи всегда остается чужим в Азии. Смешанные браки были чрезвычайно редки, но не потому, что русский человек был наделен комплексом превосходства одной расы или цвета. Дальневосточная эмиграция не могла расплавиться в массе китайского народа, она могла существовать только как часть иностранных колоний, не обязательно в условиях полуколониального быта, но при наличии признания за нею определенных прав и форм жизни. Она не нуждалась ни в каких привилегиях, которыми обычно страховали себя другие иностранные группы, ни в каких поблажках и заботах. Она ждала от Китая только предоставления ей возможности жить самой по себе, без постороннего внедрения в ее жизнь и подчинения ее чуждому для нее режиму.
Китай предоставил ей широкую возможность использовать свою энергию и предприимчивость, в результате чего дальневосточная эмиграция оказалась в более благоприятных материальных условиях, чем многие другие российские эмигрантские группы. Особенно завидного успеха она добилась в Шанхае, несмотря на то что в этом международном торговом городе ей пришлось столкнуться с давно осевшими иностранными предпринимателями и выдержать тяжелую экономическую борьбу.
Совершенно другое оказалось в политическом отношении. Здесь по целому ряду причин – извинительных и неизвинительных – дальневосточная эмиграция не нашла в себе достаточно стойкости и выдержки. В частичное оправдание ее следует заметить, что она оказалась первой из тех немногих эмигрантских групп, которым суждено было подпасть под сокрушающий удар тоталитарного режима.
Эмигрантская масса всеми способами старалась предохранить себя от превратностей политического климата, какими был насыщен Дальний Восток, но этот профилактический процесс становился труднее с каждым годом. Эмигрантская масса оказалась под все возраставшим давлением с трех сторон.
Японские власти, оказавшиеся сперва в Маньчжурии, а затем во всем Китае, требовали от дальневосточной эмиграции безоговорочного служения Японии и принятия «нового порядка», под которым подразумевалось ее владычество во всей Азии. Повышенная заинтересованность японских военных и политических деятелей в дальневосточной эмиграции и настойчивое вовлечение ее в систему «нового порядка» неразрывно связывались с уверенностью, что Япония выйдет за Амур и Уссури в исконно российские владения.
Давление со стороны советских властей было другого характера. Им мерещились вооруженные до зубов белоповстанческие дивизии и корпуса, готовые ворваться в Приморье, Заамурье, Забайкалье и Монголию. В действительности никаких дивизий и корпусов не было, но эмигрантская масса в значительной своей части продолжала оставаться враждебной и непримиримой в отношении коммунистических правителей России. Агенты советской власти упорно внедрялись в эмиграцию, стараясь деморализовать ее, разложить, перетянуть на свою сторону неуравновешенные элементы[1].
Если можно объяснить и даже по-своему оправдать давление японских и советских властей на дальневосточную эмиграцию, то этого никак нельзя сделать в отношении давления на нее со стороны отдельных эмигрантских политических деятелей. Для первых дальневосточная эмиграция представляла предмет определенных замыслов и расчетов. Грань между стремлениями и надеждами эмигрантской массы и тоталитарными формами советского и японского толка пролегала достаточно ясно, чтобы допустить какое-либо смешение понятий. Эмигрантские же вожди и политические деятели, оказавшиеся наверху жизни, органически были связаны с эмиграцией, будучи частью ее, выходцами из той же среды. Почти как правило, особенно в период японской оккупации, они принадлежали к фашистским, нацистским и прояпонским группировкам и обычно были связаны с полицейскими, жандармскими и разведывательными органами. Будучи людьми тоталитарного мышления, они считали своей священной обязанностью оберегать чистоту политических воззрений своих опекаемых, причем нередко бывало так, что, меняя свои политические платформы с переменой одного тоталитарного режима на другой, они требовали и от своих опекаемых подобной политической эквилибристики.
С укреплением тоталитарного режима в оккупированных японскими войсками областях Китая на поверхность жизни дальневосточной эмиграции начали всплывать особенности, в значительной степени приравнявшие ее к жизни в Советском Союзе. Политическая нетерпимость, соглядатайство, стукачество, шпиономания приняли, как и в Советском Союзе, узаконенные формы.
Параллельно с развитием этих особенностей появились внутренние тюрьмы (при японских жандармских управлениях), застенки, подвалы, в которых стали бесследно исчезать люди. Над эмигрантской массой поднялись отдельные лица, ставленники японских властей, верные слуги тоталитарного режима. Эти лица оказались наделенными такой властью, которая им и не снилось: в их руках сосредоточились все обычные средства принуждения, как распределение жизненных благ, паспортная система, прописка в полицейских участках, выдача разрешений на въезд и выезд. Они быстро усвоили советскую практику так называемого культа личности и соперничали друг перед другом в прислуживании, раболепстве и придворной лести. Их официальная речь по адресу власть имущих запестрела знакомыми советскому человеку выражениями: «как вы научили», «как вы указали», «в вашей инструктивной речи», «под вашим мудрым руководством» и так далее.
Этот трехсторонний нажим ставил дальневосточную эмиграцию в тяжелое положение. Оно стало еще более тяжелым и трагичным после того, что пришлось принять на себя дальневосточной эмиграции по окончании Тихоокеанской войны со всеми ее потрясающими последствиями.
События тех трагических лет составят предмет повествования второго тома «Финал в Китае».
Благодарности выражаются следующим лицам:
Н.А. Мартынову (Бложи, Бельгия) за написанные им по просьбе автора воспоминания о маньчжурских и других событиях в Китае; И.П. Казнову (Брюссель) за воспоминания о тяньцзиньских событиях и атамане Семенове; Н.Ф. Богунскому (Сан-Франциско) за материал о различных фазах дальневосточной эмиграции и деятельности советских агентов в Китае; Ю.А. Черемшанскому (Токио и Вашингтон) за предоставленный им в распоряжение автора обширный архив, относящийся к событиям в Китае и дальневосточной эмиграции, различный материал о политических организациях, об атамане Семенове, газетные вырезки, книги и т. д.; В.И.К. (Хьесберг, Дания) за воспоминания о шанхайских событиях, написанные им по просьбе автора, отца Д. Шевченко (Валь-д'Ор, Квебек, Канада), за повествование о различных фазах дальневосточной эмиграции; П.А. Савичу (Тоттенвиль, Нью-Йорк) за сведения о нечаевском движении; Матсубаро Масахиро (Токио) за сведения о судьбе дальневосточных эмигрантских деятелей, захваченных советскими властями; И.Т. Карнауху за сведения о событиях в Маньчжурии и Китае.
Благодарность выражается также лицам, пожелавшим остаться безымянными, за оказанную ими помощь в подготовке рукописи к печати и т. д.
Часть I
Смутное время Китая
Скрытые причины Смуты открываются при обзоре событий Смутного времени в их последовательном развитии и внутренней связи.
1. Московская вотчина
Россия всегда чувствовала себя в Азии как дома, особенно в прилегающих к ней странах, как Корея и Китай, с которыми она граничит на протяжении двух с лишним тысяч миль.
Если отношение дореволюционного российского правительства к Китаю и не отличалось особой деликатностью, то отсутствие в нем колониальных замыслов ставило Россию в глазах китайского народа в более выигрышное положение, чем другие мировые державы.
Отошедшие в российское владение земли Заамурья и Приморья по Айгуньскому договору 1858 года принадлежали Китаю лишь по условной формуле: «Отсюда досюда – мои владения». Это были девственные земли с непроходимой тайгой, с редким населением тунгусов, орочон, гольдов и других полуоседлых племен.
Близости русско-китайских взаимоотношений способствовала своеобразная тождественность этих двух народов, весьма вероятно установившаяся со времени монгольского нашествия на Русь. Отсутствие чувства расового и национального превосходства, терпимость, выносливость, привычка к лишениям и к отсутствию элементарных удобств, сочетание противоположных качеств, как сердечность и жестокость, простодушие и свойство быть себе на уме, – все это ставило русского человека значительно ближе, чем кого-либо другого, к человеку из Азии.