Пэт Конрой – Принц приливов (страница 81)

Даже здесь, в царстве интеллекта, утонченного вкуса и прочих аристократических признаков, разбросал свои манящие и грешные семена секс — этот древний уравнитель и разрушитель. Кто знает, какие смертоносные цветы, какие дикие орхидеи распускались в этих благопристойных комнатах? Плоды моего собственного сада — низкорослые южные экземпляры, были довольно отвратительными. Когда я женился, мне представлялось, что я перестану думать о сексе; вернее — буду думать о нем только в связи с женой. Но брак оказался лишь посвящением в мир фантазий, пугающий своим яростным огнем, тайными изменами и неуправляемым желанием обладать всеми прекрасными женщинами мира. Я шел по жизни, пылая от любви разных женщин, и ничего не мог с собой поделать. Мысленно я соединялся с тысячью незнакомок. Находясь в объятиях жены, я спал с красотками, которые никогда не называли меня по имени. Я переживал и страдал во вселенной, существующей лишь в моем воображении. В моих ушных раковинах ревели и завывали сатиры, козлы и прочие звери. Я отрицал в себе эту сторону; я вздрагивал, слыша похотливые смешки других мужчин, открыто говоривших о таких же страстях. Способность к совокуплению я уравнивал с силой и ненавидел ту часть себя, где обитала порочная и опасная правда. Я жаждал постоянства, чистоты, отпущения грехов. В секс я привнес один из своих губительных даров. Всех женщин, которые любили меня, прижимали к своей груди; всех, кто ощущал меня в своем лоне; всех, чье имя я шептал и выкрикивал в темноте… всех их я предал, медленно, постепенно превратив из любовниц в приятельниц. Да, любовницы становились мне сестрами, каждой я завещал дар глаз Саванны. Входя в женщину, я, к своему ужасу, слышал голос матери; и пусть моя любовница повторяла: «Да, да, да», ее слова перекрывались холодным материнским «Нет». Каждую ночь я укладывал с собой в постель свою мать и ничего не мог с этим поделать.

Эти мысли явились неожиданно для меня, в них не было связности. «Да, секс», — думал я, глядя, как Сьюзен Лоуэнстайн возвращается на террасу с двумя рюмками бренди. Секс — центральная тема моей конфликтной и безуспешной зрелости.

Сьюзен подала мне рюмку, сбросила туфли и с ногами уселась в плетеное кресло.

— Том, помните, мы обсуждали вашу закрытость? — немного помолчав, начала она.

Я заерзал в своем кресле и посмотрел на часы.

— Пожалуйста, Лоуэнстайн, не забывайте о моем давнем презрении к психотерапии. Вы сейчас не на работе.

— Простите. Послушайте, что мне пришло в голову, когда я наливала нам бренди. Вы постоянно рассказываете мне о своей семье. Характер Саванны постепенно вырисовывается. И Люка. И вашего отца. Но я все так же ничего не знаю о вашей матери и не понимаю ее. А вы, Том, остаетесь самой туманной фигурой. Вы избегаете говорить о себе.

— Это потому, что я вечно не уверен в себе. Я никогда не был собой. Всегда пытался быть кем-то другим, жить чужой жизнью. Мне легко влезть в чужую шкуру. Я в курсе, каково быть Бернардом; потому-то мне так тяжело видеть его страдания. Мне легко быть Саванной. Когда ее обступают собаки, я ощущаю то же, что она. Мне хочется взять ее болезнь и взгромоздить себе на плечи. Но мне нелегко быть собой, поскольку этот странный джентльмен мне незнаком. Такое тошнотворное откровение должно удовлетворить даже самого дотошного психиатра.

— А мною вы можете быть? — спросила она. — Вы знаете, каково быть мной?

— Нет, — отозвался я, пригубив из рюмки. — Совершенно не представляю, каково быть вами.

— Врете, Том, — убежденно возразила она. — Скорее всего, насчет меня вы очень проницательны.

— Я встречаюсь с вами в вашем кабинете и целый час добросовестно мелю языком. Несколько раз мы потом выпивали вместе. Трижды мы ходили в ресторан. Но этого недостаточно, чтобы составить о вас ясное представление. Только тот образ, который вы предлагаете миру. Красивая женщина, врач-психиатр, замужем за известным музыкантом, богата, живет как королева. Правда, Бернард немного портит глянцевую картинку, но во всем остальном вы успешно движетесь к цели и непременно войдете в тот один процент, которому завидуют остальные девяносто девять.

— Вы продолжаете обманывать.

— Вы, доктор, — очень печальная женщина. Не знаю почему, но мне самому от этого становится грустно. Если бы я мог вам помочь, то с удовольствием сделал бы это. Но я всего лишь тренер, не священник и не врач.

— Теперь вы искренни. Спасибо вам за это. Наверное, вы первый друг, который появился у меня за долгие годы.

— Я очень ценю то, что вы делаете для Саванны. Честное слово, — добавил я, чувствую себя чертовски неуютно.

— Вы были одиноки?

— Вы сейчас болтаете с «принцем одиночества». Так Саванна назвала меня в одном из стихотворений. Этот город обостряет одиночество; оно поднимается на поверхность, как пузырьки в стакане с газировкой.

— В последнее время одиночество буквально убивает меня, — призналась Сьюзен, и я почувствовал на себе ее взгляд.

— Не знаю, что вам ответить.

— Меня очень тянет к вам, Том… Прошу вас, не спешите уходить. Выслушайте меня.

— Не надо об этом, Лоуэнстайн. — Я встал с кресла. — Я так давно считаю себя неспособным на любовь, что меня ужасает одна мысль о ней. Давайте останемся приятелями. Добрыми друзьями. Я бы оказался жуткой добавкой к вашей романтической жизни. Я — ходячий «Гинденбург»[125]. Катастрофа в чистом виде, как бы вам это ни виделось. Сейчас я пытаюсь сообразить, как сохранить брак, на спасение которого почти нет шансов. Даже думать не могу о том, чтобы влюбиться в такую красивую женщину, как вы, и столь не похожую на меня. Это слишком опасно… А теперь мне пора. Спасибо за ваши слова. В Нью-Йорке они особенно нужны и приятны. Это здорово, когда кого-то тянет к тебе, когда тебя хотят.

— Наверное, я в этом не ахти? — улыбнувшись, спросила Сьюзен.

— Нет. Вы в этом потрясающи, доктор. Вы потрясающи во всем.

Я оставил ее на террасе любоваться городскими огнями.

Глава 16

В конце весны в Коллетон на шхуне прибыли люди из другого штата. Они начали неутомимую погоню за белым дельфином. Я помню день, когда мы впервые их увидели. Мать пекла хлеб; аромат горячих буханок вперемешку с запахом роз превратил наш дом в самое благоуханное место. Мать вытащила хлеб из духовки, после чего смазала его маслом и медом. От ломтей шел пар. Мы взяли по куску и отправились пировать на причал. Расплавленное масло и мед стекали у нас с пальцев. Разумеется, все дворовые осы тут же обратили на нас свое злобное внимание. Наши руки устраивали полосатых хищниц ничуть не меньше, чем луга с медоносными травами. Мы мужественно терпели это нашествие. Хорошо, мать догадалась наполнить сладкой водой крышку от майонезной банки и отнести ее на причал; аппетит ос был удовлетворен, что дало нам возможность спокойно подкрепиться.

Мы уже доедали хлеб, когда в одном из рукавов реки Коллетон показалось судно «Желтохвост»[126] с регистрационным номером Флориды. Судно явно не являлось рыболовецким, поскольку вокруг не летали чайки. Очертания не позволяли назвать его и прогулочной яхтой. На борту стояли шестеро загорелых людей; судя по виду — опытные моряки. В тот же день мы узнали, что это первое судно, зашедшее в воды Южной Каролины не ради рыбной ловли, а с целью изучения и охраны обитателей моря.

Команда «Желтохвоста» не делала секрета из своей миссии. Вскоре во всем округе узнали, зачем к нам из Флориды пожаловала шхуна. Капитан Отто Блэр рассказал репортеру «Коллетон газетт», что океанарий Майами получил письмо от некоего жителя Коллетона (его имя держалось в тайне), где было сказано о частом появлении в окрестных водах белого дельфина. Капитан Блэр и его команда рассчитывают поймать редкое животное и доставить в Майами, где дельфин будет привлекать туристов и служить исследовательским целям. Особо подчеркивалось, что команда «Желтохвоста» — морские биологи — прибыла в Коллетон в интересах науки. Их вдохновила идея своими глазами увидеть редчайший феномен.

Возможно, эти люди достаточно знали о повадках дельфинов, но сильно недооценили характер жителей низинной части Южной Каролины. Граждане Коллетона были готовы преподать незваным гостям несколько бесплатных уроков. По городу прокатилась невидимая волна гнева. Появление «Желтохвоста» встревожило и насторожило коллетонцев. Откровенное намерение украсть Каролинскую Снежинку не укладывалось в наших головах, мы даже слов не находили от возмущения. Сами того не желая, чужаки заставили нас вспомнить о солидарности, вновь ощутить ее забытый вкус. Им предстояло в полной мере почувствовать тяжесть нашего неповиновения.

Для гостей из Флориды белый дельфин был всего лишь предметом научного любопытства, для нас же — воплощением неизъяснимой красоты и щедрости Бога, доказательством магии природы и источником экстатического любования.

Мы все, не сговариваясь, решили бороться за Снежинку.

Подражая местным лодкам, «Желтохвост» вышел в море рано утром, однако дельфин в тот день так и не показался. Члены команды вернулись на причал с угрюмыми лицами и с надеждой на подробную информацию. Но ловцы креветок встретили их молчанием.

На третий день нам с Люком вновь попался «Желтохвост». Биологи посетовали на долгие бесплодные дни, проведенные на реке в тщетных попытках встретить белого дельфина. Бойкот горожан был весьма красноречивым, от чужаков он явно не укрылся. Считая нас более бесхитростными, чем взрослых, гости из Флориды жаждали выведать хоть какие-нибудь сведения о белом дельфине.