Пэт Конрой – Принц приливов (страница 33)
— Отец только с войны. Он мечтает о счастливой семье и имеет право на спокойствие.
Нахмурившись, мать добавила, что отец может подумать, будто это она привлекла внимание Калланвольда. Оказывается, отец был уверен, что любая изнасилованная женщина сама подала повод. Мать сказала нам об этом сухо, по-взрослому.
— Есть вещи, которых мужчинам никогда не понять, — заключила она.
Целых три дня Люк, Саванна и я собирали пауков. Полдюжины обнаружилось в нашей спальне, еще два — на чердаке, один забрался в мои старые теннисные туфли. Больше мы в той комнате не ночевали. После нашего отъезда бабушка продолжала находить пауков в разных местах дома. Когда Папа Джон умер, она отнесла всех пауков в лес Калланвольд и выпустила на свободу. С тех пор ни она, ни мы не убили ни одного паука. Паук стал первым священным животным в нашей семейной хронике.
Много лет спустя, просматривая газетные вырезки в публичной библиотеке Атланты, я наткнулся на фотографию, снабженную короткой подписью: «Вчера ночью в Остелле, штат Джорджия, был арестован 31-летний Отис Миллер, который подозревается в изнасиловании и убийстве Бесси Фурман — разведенной учительницы местной школы».
Я сделал фотокопию этой заметки и поперек написал одно-единственное слово: «Калланвольд».
Глава 6
Вестибюль отеля «Плаза» встретил нас ухоженными пальмами и брезгливо наморщенными носами коридорных. Пройдя мимо тех и других, мы направились в «Дубовый зал» и заняли столик в углу. Минут через пять появился официант, на лице которого застыла маска высокомерия и тщательно заученного безразличия. Наши заказы он принимал с такой важностью, словно определял курс акций. Я подумал, не выбрать ли мне вяленое мясо, нарезанное ломтиками, или маринованные свиные губы, но вряд ли этот заказ пробил бы броню физиономии официанта. В итоге я предпочел мартини со льдом и лимоном, уже зная, что парень непременно принесет мне бокал, в котором будет плавать чертова зеленая оливка — на сленге некоторых дорогих гостиничных баров слово «лимон» означает «оливка». Доктор Лоуэнстайн заказала бокал «Пуйи-Фюиссе»[58].
Когда нам принесли напитки, я демонстративно выловил оливку из бокала и бросил в пепельницу.
— Вы же просили с оливкой, — удивился официант.
— Каждый раз я делаю эту ошибку, — отозвался я.
— Вы не любите нью-йоркских официантов? — поинтересовалась доктор Лоуэнстайн.
— Я бы предпочел нацистских военных преступников, хотя не уверен. Не встречал ни одного из них.
Я поднял бокал и предложил тост:
— За вас, врачевательница душ. Боже мой, доктор, и как только вы день за днем выдерживаете людские страдания?
Она сделала маленький глоток, оставив на стекле след от губной помады.
— Я надеюсь, что могу помочь этим людям.
— Но разве их состояние вас не угнетает? — допытывался я. — Разве через какое-то время вам не становится плохо?
— Их проблемы — это их проблемы. Мне хватает собственных.
Я засмеялся.
— Держу пари, я был бы рад иметь ваши проблемы.
— Смело! Вы явно уверены, что способны разобраться с моими проблемами, но не можете решить свои. Так и я отношусь к своей профессии. Когда в шесть вечера я покидаю офис, все остается там; ни минуты я не думаю о своих пациентах. Я научилась разграничивать профессиональную и личную жизнь.
— Мне это кажется холодным и безжалостным, — сознался я. — Я бы не мог быть психиатром. Днем я бы выслушивал истории, а ночью они сводили бы меня с ума.
— Тогда у вас не было бы шанса помочь. Поймите, Том, нужно держать дистанцию. Когда вы работали в школе, вам наверняка встречались дети с эмоциональными проблемами.
— Конечно, доктор, встречались.
Я глотнул мартини, поморщившись от соленого привкуса, оставленного этой противной терпкой оливкой, и продолжил:
— И черта с два у меня получалось держать дистанцию. Одно дело, когда плохо взрослому. Но когда беда с ребенком — это невыносимо. Расскажу вам об одной девочке. Я второй год преподавал у них английский. Девчонка — совсем замухрышка, но с потрясающим характером. Смешная. Училась отвратительно. Лицо — все в подростковых угрях. Но мальчишкам она нравилась. У нее было свое очарование и неиссякаемая энергия. И вот однажды она пришла в школу — все лицо в ссадинах и кровоподтеках. Левый глаз совсем заплыл, губа распухла. Естественно, ребята начали к ней приставать: что случилось? Она молчала и только отшучивалась. Я оставил ее после уроков и задал ей тот же вопрос. Звали эту девчонку Сью Эллен. Едва класс опустел, она заплакала. Оказалось, накануне отец избил и ее, и мать. Обычно он бил их по закрытым частям тела, и никто не видел следов. Но в тот вечер он добрался до лиц жены и дочери. Так вот, док, я вполне профессионально слушал, а эта мужественная девочка описывала, как папочка лупил ее по лицу. Но я не из тех, кто держит профессиональную дистанцию.
— И что же вы сделали? — осведомилась доктор.
— Не знаю, было ли это в чьих-либо интересах, но кое-что сделал.
— Надеюсь, ничего безрассудного?
— Вам это покажется безрассудством, — заметил я. — Весь тот день у меня перед глазами стояло избитое лицо Сью Эллен. Вечером после тренировок я поехал на Пальмовый остров и отыскал невзрачный домишко, в котором жила эта девочка. Постучал в дверь. Открыл ее отец. Я сказал, что хочу поговорить с ним насчет дочери. Он велел мне проваливать в зад. И вдруг я услышал плач девочки. Я оттолкнул ее отца и вошел в дом. Сью лежала на диване с окровавленным носом. Мое появление ее озадачило. Попытавшись улыбнуться, Сью спросила: «Тренер Винго, что привело вас в наше захолустье?»
— Вам следовало действовать через соответствующие инстанции, — перебила меня доктор Лоуэнстайн. — Нужно было обратиться к тем, кто уполномочен заниматься подобными делами.
— Конечно вы правы, доктор. И в этом одна из причин, почему вы богаты и пользуетесь уважением, а я хожу на работу в футболке, и то если есть куда ходить.
— Что же было потом?
— Ее папочка летал у меня по всему дому. Я колошматил его о стены, бил головой об пол. Потом я услышал шум, странный, словно из сна. Это Сью Эллен во всю мощь своих легких подбадривала меня, а ее мать кричала, требуя прекратить избиение. Когда этот подонок очнулся, я пригрозил, что если он еще хоть раз тронет Сью Эллен, я вернусь и убью его.
— Том, я впервые слышу такую жестокую историю, — поморщившись, призналась доктор Лоуэнстайн.
— Как видите, я взял ее с собой, не смог оставить в классной комнате.
Я опустил голову и разглядывал свой мартини.
— И все же я считаю, что той девочке можно было оказать более эффективную помощь. Вы всегда так эмоциональны?
— Сью Эллен мертва, доктор, — сообщил я, посмотрев в ее темно-карие глаза.
— Как?
— Как многие девочки, выбирающие мужей, похожих на отцов. Кажется, причина в том, что они начинают связывать любовь с болью. Ищут мужчин, распускающих руки, по принципу «бьет — значит, любит». Сью Эллен нашла такое ничтожество. Во время ссоры он убил ее выстрелом из ружья.
— Ужасно, — прошептала доктор Лоуэнстайн. — Теперь-то вы осознаете, что ваши тогдашние действия не принесли ничего хорошего? Чужая жестокость не оправдывает вашу собственную. До чего же горька жизнь тех людей и сколько в ней безнадежности!
— Сегодня я хотел поделиться с вашей приятельницей Моник этими воспоминаниями. Мне стало любопытно. Ни разу в жизни я не видел такой красивой женщины, как Моник. Раньше я считал, что беды Сью Эллен связаны с ее неказистой внешностью.
— Вы сами знаете, Том, что это неправда.
— Не уверен, доктор. Но почему судьба делает кого-то и некрасивым, и несчастным? По-моему, некрасивой женщиной и так быть непросто. Мне хотелось услышать историю Моник и потом сравнить ее с историей Сью Эллен, чтобы понять, так ли уж плохо вашей приятельнице, как кажется со стороны.
— Для Моник ее переживания абсолютно реальны. Красавицы и дурнушки — страдают все, только каждая по-своему и по разным причинам.
— Паршивый получился бы из меня психиатр.
— Согласна. Психиатр бы из вас получился паршивый. — Доктор Лоуэнстайн помолчала и продолжила: — Том, чему вас научила трагедия Сью Эллен? Что она значит для вас?
Я задумался, пытаясь воскресить в памяти лицо бывшей ученицы, и наконец произнес:
— Ничего.
— Совсем ничего? — удивилась доктор Лоуэнстайн.
— Несколько лет я прокручивал ее в голове, пытаясь разобраться в себе. Из моего тогдашнего поведения можно многое узнать о моем темпераменте, о понимании добра и зла…
— Вы полагаете, что совершили добрый поступок, явившись в дом девочки и избив ее отца?
— Нет. Но и не считаю, что был абсолютно не прав.
— Поясните ваши слова.
— Не знаю, поймете ли вы. Когда я был мальчишкой и отец несправедливо наказывал брата, сестру или грубо обращался с матерью, я мысленно обещал себе: вырасту — и не позволю ни одному мужчине бить своих жену и детей. Буду делать все, что в моих силах. Это повлекло за собой множество неприятных и даже отвратительных событий. Где-нибудь в аэропорту я вмешивался, уберегая детей от их разъяренных отцов. Я вставал между ссорящимися супругами, которые были мне совершенно незнакомы. Вот и отца Сью Эллен тогда поколотил. Сейчас со мной творится что-то необъяснимое. По-моему, я меняюсь.
— Возможно, взрослеете.
— Нет. Просто теперь мне все равно.