Пэт Конрой – Принц приливов (страница 21)

(Историю про немецкого священника мы слышали на протяжении всего детства, и в этой ее части Люк обычно не выдерживал и перебивал отца.

— Пап, зачем ты ему солгал? Священнику и так было страшно. Он хороший человек, приютил, накормил тебя, а ты его обманул.

— Понимаешь, Люк, — отвечал отец, рассматривая события в свете своей собственной истории. — Я рассудил так: вот я, полуслепой, полуживой, и каждый немец охотится за моей молодой задницей. Я попал к боязливому священнику, и оказалось, что ему нравятся ковбои. Тогда, недолго думая, я решил: пусть он считает, что ухаживает за раненым ковбоем. Ему нужен Том Микс[47]. Вот я и стану для него Томом Миксом.)

— А вы не из Калифорнии? — спросил священник.

— Из Южной Каролины.

— Но ведь это не Запад?

— Нет.

Перед уходом священник сказал:

— Теперь вам надо поспать. Меня зовут Гюнтер Краус.

— А меня — Генри Винго.

Священник благословил отца на латыни, и тот вновь решил, что это немецкий язык.

Мой отец спал, пока немецкие солдаты ночь напролет его искали.

Разбудил отца удивительный свет октябрьского утра и звуки алтарного колокола. Снизу доносился голос Гюнтера Крауса, читавшего красивые древние молитвы. Рядом с собой отец обнаружил завтрак на подносе и записку: «Поправляйтесь. Съешьте весь завтрак. Это придаст вам сил. Вчерашней ночью близ Штассена взяли в плен американского летчика. Надеюсь, теперь вы в безопасности. Будем оба молиться за это. Ваш друг, патер Гюнтер Краус».

Дед осторожно разбудил мою мать.

— Лила, я понимаю, ты устала, но надо вставать.

— Малыши, — сонно пробормотала мать. — С ними все хорошо?

— Дорогая, они просто прелесть. У них потрясающие легкие. Честное слово, потрясающие.

— Буря еще продолжается?

— Я пришел за тобой, дорогая. Река разлилась.

— Мои малыши! — воскликнула мать.

— Не волнуйся. Мы с Сарой благополучно уложили их в хлеву.

— Вы отважились вынести моих крошек из дому? В такую бурю?

— Лила, нам пришлось это сделать.

— Отец, я абсолютно без сил. Дай мне поспать.

— Переберешься на моих руках. Тебе и так плохо, незачем усугублять. Дорогая, ты отлично потрудилась этой ночью. Два замечательных Винго. Такие красивые младенцы.

— Отец, Генри мертв. Он их уже не увидит. — Мать всхлипнула.

— Помоги мне, Лила. Насколько сможешь.

— Разве ты не слышишь, отец? Генри мертв. У детей не будет отца.

— Если ты не встанешь с постели, у них не будет и матери, — заметил дед. — И потом, Генри только считается погибшим. Считаться — еще не значит умереть. Генри — деревенский парень, его не так-то просто убить.

Дед подсунул руки под спину матери и поднял ее с постели. Он вынес мать из спальни; каждый его шаг отзывался болью в ее теле. Распахнув заднюю дверь, дед очутился по колено в движущейся воде. Стихия едва не сбила деда с ног. Он брел медленно, тщательно выбирая место, куда ступить. Дождь немилосердно хлестал ему по лицу. Дед думал об Иосифе, уводившем Марию и младенца Иисуса в Египет, дабы уберечь их от преследований Ирода. Дед знал, что Иосиф был сильным человеком и верил в Бога. Но отнюдь не сильнее Амоса Винго, потому что никто на планете не обладал такой простой и удивительной любовью к Богу, как мой дед. Эта любовь поддерживала его. Дед достиг хлева. Мать как ребенок цеплялась за него, когда он, держа ее одной рукой, начал взбираться по лестнице. Матери этот подъем дался еще тяжелее, чем путь от дома до хлева. К тому времени, когда они оба очутились рядом с Сарой и малышами, одеяло, в которое дед завернул мать, пропиталось ее кровью.

Более часа дед пытался остановить у матери послеродовое кровотечение. Он так и не понял, как ему это удалось и в чем была его роль (если таковая действительно имелась). Разорвав на спине рубашку, дед плотно запихнул матери между ног тряпичный ком. Но каждый материнский вдох, каждый удар ее сердца заливал ему пальцы кровью. В это время Сара, как могла, успокаивала троих орущих малышей. Любое движение давалось ей с болью, и она негромко стонала.

Мать слабела у деда на глазах. Казалось, она умирает, но дед не мог даже допустить эту мысль до своего сознания, которое было целиком поглощено неуправляемой водной стихией, заливавшей хлев. Крики обезумевших от страха животных сливались с завываниями ветра. Дед ощущал напряжение каждого гвоздя в хлеву, будто все стропила, балки и доски вдруг ожили и начали наполняться водой. Вода добралась до загона, где стоял мул, и тот принялся яростно лягать дверь. Рубашка Амоса давно утратила белизну, но он все так же остервенело прижимал окровавленный ком, сражаясь с убийственным кровотечением моей матери. Больше он ничем не мог ей помочь. О дальнюю стену хлева билась небольшая лодка; несколько часов назад дед переплыл на ней реку и оставил на причале.

Уцелевшие ручные часы показывали два часа ночи. По расчетам деда, прилив должен был кончиться. Приливы и отливы являлись символами постоянства этих мест, где река соединялась с морем. Дед не понимал, почему вода не уходит. Отчего река избрала эту ночь, предала свои принципы и обернулась против его семьи? Чудовищный ветер несся над островом все с той же скоростью, круша деревья, вырывая дубы с легкостью ребенка, вытаскивающего свечи из праздничного торта. Деревья кувыркались в воздухе, словно листья. Гудение ветра в хлеву чем-то напоминало шум поезда, едущего по короткому туннелю. И тут до деда дошло: ветер — вот что удерживает прилив. Ветер свел на нет даже лунное притяжение, природный закон был отменен на то время, пока длилось мрачное владычество бури.

Вода не могла отступить. Она поднималась вопреки своей воле. Так рассуждал дед.

Он решился чуть ослабить свое упорное давление на окровавленный тряпичный ком и едва не заплакал, обнаружив, что кровотечение прекратилось. Случившееся вызвало у матери шок, и сейчас она лежала без сознания в луже собственной крови. Сара и малыши исчерпали все силы и затихли. Дед разыскал на чердаке кусок промасленного брезента и солому. Он прикрыл мать брезентом, расстелив сверху солому.

Затем дед спустился по лестнице вниз и поплыл к загонам. Он дергал заклинившие дверцы, выпуская животных. Лодку он на всякий случай привязал к лестнице. В суматохе бегства деда подмяла и едва не зашибла корова, торопившаяся покинуть хлев.

Когда он вернулся на чердак, малыши, словно белесые полешки, лежали у Сары на груди, удерживаемые ее темными руками. Дед наклонился к матери — жива ли. Та дышала, хотя пульс едва прощупывался.

Измученный, истерзанный сражением с бурей, дед повалился рядом. Он лежал, вслушиваясь в голос стихии, который казался ему теперь почти человеческим. Дед вспоминал своего сына Генри, чей обгоревший обезображенный труп застрял среди искореженных конструкций сбитого самолета. Сильного, мускулистого тела больше не существовало. Дед представлял сыновнюю душу, плывущую, словно маленький теленок, несомую дыханием Бога в рай, полный света и покоя.

— Господи, я отдал достаточно, — произнес дед, обращаясь к ветру. — Больше я ничего не отдам.

Он из последних сил боролся со сном и заснул посреди этой борьбы.

Его разбудил солнечный свет и птичье щебетанье. Дед взглянул вниз и увидел лодку, застывшую на илистом полу хлева. Тут с воплем пробудился и я. Услышав мой плач, мать открыла глаза, и у нее инстинктивно потекло молоко.

Сара Дженкинс была мертва; деду пришлось вынимать из ее похолодевших рук троих белых малышей, которых она помогла спасти. Так закончилась моя первая ночь на земле.

Три недели мой отец прожил на колокольне, вслушиваясь в жизнь немецкой деревни. Священник приходил к нему каждую ночь: менял повязки, учил говорить по-немецки и сообщал военные новости. Он приносил отцу сосиски, хлеб, большущие банки ядрено пахнущей кислой капусты, бутылки вина и лучшее пиво, какое отцу когда-либо доводилось пробовать. Первые дни отца мучила боль. В одну из ночей — она показалась отцу невероятно долгой — ему стало совсем плохо. Он думал, что не дотянет до утра. Священник не отходил от него, мягкие неуклюжие руки Гюнтера Крауса делали все возможное. После той ночи отец пошел на поправку.

Поначалу боязливый священник навещал отца только в темное время суток. Патера Крауса преследовала страшная картина: как нацисты коваными сапогами вышибают его дверь. Священник глядел в простодушное веснушчатое лицо американского летчика и понимал: воображаемые ужасы могут стать реальностью. Присутствие отца сделалось для патера Крауса неотступным кошмаром и вместе с тем испытанием его характера. Священник сознавал, что у него кроличья душа, а времена на дворе такие, что нужна львиная храбрость. Когда прошла первая неделя, он поделился этими мыслями с отцом. Появление моего отца потребовало от Гюнтера Крауса, чтобы божественное начало взяло в нем верх над человеческим.

Мой отец поправлялся; визиты Крауса, для которого ночи были самым тяжелым временем, становились все длиннее. Порою одиночество избранного им пути становилось невыносимым. Священник тосковал по простым дружеским отношениям вроде тех, что существовали между жителями деревни.

После захода солнца Гюнтер Краус поднимался на колокольню и засиживался там далеко за полночь. В моем отце он нашел идеального друга, у которого всегда имелось время для общения.