Пэт Кэдиган – Легенды о призраках (страница 25)
– Спаси ее, – плакала моя Рафу. – Спаси ее из-за ее наготы, из-за того, как беззащитна она была передо мной, из-за того, как я любила ее меньшую грудь.
– Не получится, похитительница моего сердца. Я умею только поедать.
Рай Чистой Земли существует внутри Йокосуки, словно волос, застрявший в гребне. Зубы города поднимаются высоко в небо и ничего не знают об ониксовых прядях, бьющихся у его основания. Естественно, безжалостная рука может очистить гребень от этих прядей. Они не будут сопротивляться.
Я и Рафу последовали за Габриэлем-грезой через Йокосука-Тюо и вдоль шоссе, через влажный, пахнущий илом туннель и вверх по заросшим террасам. Нам нетрудно было за ним следить – он был шумен и чужероден этому месту. Он поедал вишневые деревья, росшие по обочинам дороги, – открывал рот и заглатывал их целиком, как мог бы сделать я. Добравшись до города, он схватил одной рукой Павлина Верного Намерения, брызнувшего синим и зеленым, а другой – девушку, возвращавшуюся со свидания с американским солдатом на серой, разросшейся во все стороны военной базе. Он одновременно засунул их себе в рот, как две ножки золотистого цыпленка.
На Синей улице он ел шляпы, пояса, плиты для варки риса, керосиновые лампы, уличные фонари, дорогие итальянские туфли, Торговцев Совершенной Уравновешенностью, аквариумы, Проституток Чистого Разума, Мотоциклы Благочестивого Суждения. Рафу сморщила нос и хлопнула в ладоши.
– Неужели ты такой – с изнанки? – спросила она.
– С изнанки абсолютно все мы такие, – вздохнул я.
– Но я не такая!
– Это потому что ты новая. У тебя не было желудка в течение сотни лет. Ты еще только начинаешь познавать, как наполнять его. Ты еще не знаешь, что его никогда не наполнить.
Невдалеке впереди нас Габриэль-греза раскрыл пасть и проглотил автомат с напитками. Он испарился с музыкальным лязгом.
– Он всех нас съест?
– Да, – спокойно ответил я. – Он же сон; он не знает, что это не сон. Настоящий он находится сейчас где-то в невероятно жарком месте и грезит о своей мягкой, послушной жене, не названной как первая леди. Он поедает мир с помощью серого корабля и красивой фуражки. Сны более буквальны. Более откровенны.
– Почему ты не боишься?
– Потому что я знаю кое-что о Чистой Земле, чего он не знает. – Рафу обняла мою тапирью тушу своими руками-полотнищами и поцеловала меня прямо в горячее рыло. В ее руках я распустился в человека, чтобы соответствовать ей, чтобы ей было хорошо. Я так хотел, чтобы ей было хорошо.
В Чистой Земле Йокосуки нет места более священного, чем розовые дворцы с залами патинко. Я должен был привести туда Рафу, чтобы помедитировать вместе в голубом сиянии электронных экранов и пьянящем сигарном дыму. Здесь бодхисаттвы с голыми, дрожащими в экстазе шеями, распростертые перед неумолимыми богинями удачи, практикуют Истинную Игру. Одного за другим лейтенант-греза съел их, лежащих ниц на потолке, – зеленокрылых серафимов Идеального Шанса. Он хватал их ртом за пальцы ног и всасывал в себя. Их крики заглушались звуком падения многочисленных серебряных шариков. Старые, ссохшиеся мужчины, поворачивавшие колеса сверкающих машин, даже не пошевелились – они не видят Чистой Земли, даже когда солнце поднимается над гаванью и дарит каждому обитателю Праведного Города по прекрасному золотому осколку. Он – сон; и я – сон; все мы сны, ослепленные неоновыми вывесками.
Габриэль засмеялся – это был густой, жирный звук, как будто он прополоскал горло. Зал взорвался крупными выигрышами. Богини, дающие и берущие назад по своему усмотрению, исчезли в его огромном, ненасытимом брюхе – больше они уже ничего не возьмут назад.
– Пожалуйста, – тихо сказала Рафу. Старики закричали от радости и, отталкивая друг друга, бросились к изумленному владельцу. Голос Рафу был едва слышен среди их криков, но Габриэль повернулся к ней – голодный, с алыми губами, измазанными тайной кровью. – Ты помнишь, – сказала Рафу, скользя по направлению к нему, – как Мило в возрасте шести лет сломала палец на ноге? Она пыталась догнать друзей, убегающих от нее в лесу позади ее дома. Он навсегда остался кривым, и в плохую погоду ты растирал его, чтобы он не болел. Ты помнишь, как сладко изгибалась ее талия? Ты помнишь вкус ее губ? Даже в дни болезни она пахла, как ребенок, – чистотой, невинностью, постоянством. Ты это помнишь?
– Нет, – проворчал Габриэль-греза.
– Ты помнишь, что у нее на пальцах левой руки были мозоли, хотя она давным-давно бросила играть на гитаре? Ты помнишь, как выглядели ее волосы, когда они спутывались и когда они были только что расчесаны? Ты помнишь, как скатывался ее живот к тайной ложбинке внизу, как выглядело ее родимое пятно? Ты помнишь форму ее ушей?
– Нет, – проворчал Габриэль-греза. – Я хочу тебя съесть. Тогда я все это вспомню.
– Зачем ты это делаешь?
Габриэль пожал плечами.
– А что еще делать во время визита в чужую страну? – Он повернулся, собираясь сожрать хромую, горбатую старуху с палкой. Ее тощие ладони были полны серебряных шариков патинко. Она выигрывала, конечно, она выигрывала. Его невидимые зубы разлетелись, коснувшись ее старой высохшей кожи. Не замечая ничего вокруг, она задумчиво улыбнулась.
– В каждом сне есть место, которое нельзя съесть, – сказал я, обращаясь к Рафу. Я чувствовал себя таким уставшим. Это первое, что узнает маленький баку. – Тебе не поздоровится, если ты вцепишься в него. Конечно, во сне это самая вкусная вещь, и нам приходится учиться обуздывать желание его поглодать. Во сне о Чистой Земле – сне, который днями и ночами снится Йокосуке, – в зале патинко сидит старуха, наша алмазная сердцевина – она неуязвима, потому что не знает, что она самая сладкая вещь в мире.
Сон о Габриэле разрушался, проливая на пол серебристую грезную жидкость, содрогаясь, извиваясь, умоляя о спасении. Мне было все равно.
Но Рафу протянула ему руки, – ах, я должен был это предвидеть – мы всегда рабы своей природы, даже в Раю Чистой Земли – особенно здесь, – и если я умею только есть, она умеет только прятать, скрывать существ от стыда. Ее руки раскрылись, прямоугольная створка за прямоугольной створкой, и она полностью загородила его, встала вокруг него, так что он не мог пошевелиться, заключила его в себя – золотая стена Рафу.
Габриэль-греза всхлипывал в ее объятиях. Поглощенные им вещи начали рваться на свободу: шляпы, пояса, плиты для варки риса, керосиновые лампы, уличные фонари, дорогие итальянские туфли, Торговцы Совершенной Уравновешенностью, аквариумы, Проститутки Чистого Разума, Мотоциклы Благочестивого Суждения. Семь Богинь Идеального Шанса. Он ослаб, потерял форму, а они вырвались из него – и прорвали тело Рафу, которое было не более чем шелком. Тонким-тонким шелком. Ее кожа повисла клочками, изорванная, и шелковые нити трепетали в струе иссякающей серебристой субстанции.
Это был просто сон. Иногда так говорят в конце сказок, в той земле, где родилась Мило. «А затем я проснулся – это был просто сон». Но здесь сказки не могут закончиться таким образом. Я не могу проснуться. Я не сплю.
Мило не может проснуться. Если бы она могла, то увидела бы свою комнату: низкий столик красного дерева, два окна, телевизор, шоколад, персик, рисовый шарик с лососем, ширма, принадлежавшая ее подруге Тиэко, разбитая, как будто в нее ударил артиллерийский снаряд, грудой лежащая на татами. Если бы она могла проснуться, то купила бы себе новую – они могут купить все что угодно новое, эти люди. Из всех нас только ты можешь проснуться, только тебе может стать легче. Ты можешь убедить себя, что мы на самом деле никогда не существовали, что Йокосука – всего лишь старый, серый военный город, что складные ширмы не умеют говорить и что их голос вовсе не похож на наматываемую на палец шелковую нить. Все это я оставлю нетронутым.
А теперь мне надо идти. Меня ждет моя кара.
И все же поедание снов – это жизненно важная для Рая Чистой Земли процедура ликвидации отходов. Я исполнил свой долг. Я проглотил остатки грезной рвотной массы, извергнувшейся из меня, а также остатки Мило, влажные от морской воды. Я все вычистил, понимаешь? Все стало абсолютно как раньше.
На пригородном поезде, отходящем в 6:17, Яцухаси рассказала мне анекдот о гейше, отказывавшейся носить парик. Анекдот был бессвязный и несмешной. Яцухаси-сан – идиотка. Квартира на Синей улице пуста, потому что она ушла. Естественно, там ее никогда и не было – я так и не привел ее на свой порог, не приготовил ей чай с той почтительностью, на которую я способен. Так и не показал ей медуз. Когда-то наши дома были соединены светящимся жгутом – ее дом, высокий и золотистый от татами, вниз по холму от станции Андзинсука, и мой, светлый, опрятный – сны такими не могут быть, – вычищенный до блеска мягким усердным рылом.
Рафу больше никогда не вернется; эта пустота – неизменна.
Рай Чистой Земли останется. Он огромен, он больше всех нас, он ничего не замечает. Раскинувшись, он лежит у самого моря, этот остров света. Я бреду по Синей улице, среди носимых ветром сухих листьев, и Чистая Земля обращается к тебе, будто желая сказать что-то, что-то важное, что-то очень глубокое.
А затем ты просыпаешься. В конце концов, это всего лишь сон.
Я была женой морского офицера и два года жила в Японии. Это были самые странные и одинокие годы в моей жизни. Для уроженца запада Япония действительно магическая страна – все непонятно, необъяснимо, сюрреалистично. Йокосука – унылый военный город, в котором мало радости и мало что происходит. Ему нечем поделиться со своими жителями и особенно с приезжими. Чтобы подготовиться к жизни в этой стране – такой уж я человек, – я прочла много японских сказок и мифов. Не уверена, что мне это помогло. Но в одной книге я наткнулась на