Пэт Кэдиган – Альтернативная история (страница 89)

Заговорил Павел:

— Сиятельный хан, эти запреты, возможно, кажутся тебе важными, но по сути они не так много значат. Главное различие между верой арабов и нашей в том, что религия, проповедованная Мухаммедом, провозглашает любовь к насилию, а не к миру. Подобное учение, боюсь, может исходить лишь от Сатаны.

— Это грязная, зловонная ложь! — выкрикнул Дауд ибн Зубайр.

Восклицали что-то и другие двое арабов, стоявшие за спиной Джелал ад-Дина.

— Молчать! — гневно прикрикнул на них Телерих. — Не перебивайте, я дам вам слово в свой черед.

— Да, пусть христианин говорит, — согласился Джелал ад-Дин. — Я уверен, хан оценит его слова по достоинству.

Оглянувшись, он увидел, что Дауд готов взорваться от ярости. Наконец Дауд придушенно зашипел:

— Не обезумел ли ты, позволяя этим неверным порочить пророка, благословенна глава его?!

— Не думаю. Теперь молчи, как приказал Телерих. Слух у меня уже не тот, что прежде, — я не могу слушать и тебя, и Павла сразу.

Монах между тем говорил:

— Приверженцы Мухаммеда обращают в свою веру мечом, а не словом. Разве его святая книга, если она достойна такого титула, не проповедует священную войну, джихад, — он вставил в свой отточенный греческий арабское слово — против всех, кто не разделяет его веры? И каждый, кто будет убит в этой кровавой войне, говорит лжепророк, прямо попадает на небеса. — Он обернулся к Джелал ад-Дину. — Ты отрицаешь?

— Ничуть, — ответил Джелал ад-Дин. — Ты пересказываешь третью суру Корана.

— Вот видишь? — обратился Павел к хану. — Даже сами арабы признают, сколь свирепа их вера. Подумай также, что за рай сулит в невежестве Мухаммед своим последователям!

— Почему ты молчишь? — возмутился Дауд ибн Зубайр. — Ты позволяешь ему чернить и порочить нашу веру!

— Молчи, — повторил Джелал ад-Дин.

— …Реки текут водой и молоком, медом и вином, мужчины же покоятся на шелковых ложах, и им услуживают — услуживают во всех смыслах, в том числе и в удовлетворении плотской страсти (словно подобное может заботить души!), — женщины, созданные нарочно для этой цели. — Павел сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха для новых негодующих слов. — Подобной свободе — нет, излишествам плоти! — не должно быть места в раю, сиятельный хан.

— А что же там должно быть? — спросил хан.

Худое, аскетическое лицо монаха преобразилось в благоговении, порожденном видением будущей жизни.

— Рай, сиятельный хан, — это не пиры и девки: они удел обжор и грешников в сей жизни и ведут в ад в жизни будущей. Нет, рай имеет духовную природу, там душа познает вечную радость от близости и единения с Богом, покой духа и отсутствие всех забот. Вот истинное блаженство.

— Аминь! — благочестиво выговорил Теодор, и все трое христиан перекрестили грудь.

— Истинное блаженство, говоришь ты? — Грубо вылепленное лицо Телериха осталось бесстрастным, но его взгляд обратился к Джелал ад-Дину. — Теперь можешь говорить ты, посланец халифа. Верно ли описал этот христианин будущую жизнь в своей и твоей вере?

— Верно, великолепнейший хан. — Джелал ад-Дин развел руками и улыбнулся болгарскому владыке. — Я предоставляю тебе, сударь, выбрать рай по своему вкусу.

Телерих задумался. Уверенность на лицах христиан понемногу сменялась ужасом: они наконец стали догадываться, как давно понял Джелал ад-Дин, какой рай придется больше по вкусу варвару.

Дауд ибн Зубайр легонько тронул Джелал ад-Дина за плечо.

— Простираюсь перед тобой, почтенный, — цветисто, по арабскому обычаю, извинился он. — Ты видишь дальше меня.

Джелал ад-Дин поклонился, согретый похвалой.

Тут настойчиво заговорил священник по имени Никита:

— Сиятельный хан, прежде чем ты сделаешь выбор, ты должен обдумать еще одно!

— А, и что же это? — рассеянно отозвался Телерих.

Джелал ад-Дин надеялся, что мысли хана увлечены видениями рая правоверных. С другой стороны, рай Павла должен представляться ему унылым способом коротать вечность. Однако хан, увы, еще не готов был отринуть христианскую веру. Джелал ад-Дин видел, как он приготовился внимательно слушать Никиту.

— Говори, священник.

— Благодарю, сиятельный хан, — низко поклонился Никита. — Подумай еще вот о чем. В христианском мире святейший папа верховодит в делах духовных, но есть и много мирских правителей, каждый в своем государстве: герцоги Ломбардские, короли франков, короли саксов и англов в Британии, ирландские вожди, — и все они свободные люди. Но ислам знает лишь одного правителя над всеми мусульманами. Если ты согласишься поклоняться Мухаммеду, найдется ли тебе место как правителю твоей Болгарии?

— Никто не поклоняется Мухаммеду! — резко вставил Джелал ад-Дин. — Он пророк, а не бог. Поклоняются Аллаху, единственному, кто заслуживает поклонения.

Поправка в малом не отвлекла внимания Телериха от главного.

— Верно ли говорит христианин? — требовательно обратился он к Джелал ад-Дину. — Ты ждешь, что я преклоню колени не только перед твоим богом, но и перед твоим ханом? С какой стати я своей волей отдам Абд ар-Рахману то, чего он не взял в битве?

Джелал ад-Дин лихорадочно соображал, проклиная в душе Никиту. Хоть он и принес обеты священника, но мыслит как грек, как император Константинополя, сея недоверие среди врагов, чтобы они поражали друг друга, если его собственных сил недостаточно для победы.

— Ну, араб, что скажешь? — повторил Телерих.

Джелал ад-Дин чувствовал, как в бороду ему стекает пот. Он понимал, что слишком затянул молчание. Наконец, тщательно подбирая слова, он ответил:

— Великолепнейший хан, сказанное Никитой неправда. Воистину, халиф Абд ар-Рахман, мир ему, властвует над всеми землями ислама. Но он властвует над ними по праву завоевателя и по праву наследства, как ты властвуешь над болгарами. Если бы ты и твой народ стали мусульманами без принуждения, он имел бы на тебя не более прав, чем один брат в исламе на другого.

Он надеялся, что не ошибся и что законники не объявят его лжецом после возвращения в Дамаск. Он первым прокладывал здесь путь: до сих пор ни один народ не принимал ислама, не подпав прежде под власть халифата. Что ж, подумал он, если Телерих и болгары обратятся в истинную веру, успех оправдает любые средства. Если Телерих ничем не выдал, что у него на уме.

— Я соберу вас всех через четыре дня, — сказал хан и встал, показывая, что аудиенция окончена.

Соперничающие посольства тоже поднялись и низко поклонились протопавшему между ними к выходу хану.

— Будь это так просто, — вздохнул Джелал ад-Дин. Кожаный кошелек казался небольшим, но увесистым. Он почти не звякнул, когда араб вложил его в руку Драгомира. Деньги исчезли словно по волшебству. — Не скажешь ли ты мне, — заговорил Джелал ад-Дин непринужденно, словно никакого кошелька и не было вовсе, — к какой из двух вер склоняется твой господин?

— Ты не первый, кто задает мне этот вопрос, — сказал Драгомир. В его голосе сквозила чуть заметная усмешка.

«Я получил две взятки», — мысленно перевел Джелал ад-Дин.

— Не был ли этот второй, случайно, Никитой? — спросил он.

Дворецкий Телериха наклонил голову:

— Коль уж ты спрашиваешь — да.

Его похожие на льдинки глаза пристально оглядывали Джелал ад-Дина: за людьми, которые видят дальше своего носа, стоит присматривать.

Джелал ад-Дин улыбнулся:

— А ему ты ответил то же, что ответишь мне?

— Несомненно, благородный господин. — Если судить по его тону, Драгомир и думать не думал о другом ответе. Возможно, так и было. — Я сказал ему, как говорю и тебе, что могучий хан сам принимает решения и не посвящает меня в то, какую веру он хочет выбрать — если вообще хочет.

— Ты — честный человек, — вздохнул Джелал ад-Дин. — Твой ответ для меня бесполезен, но в честности тебе не откажешь.

Драгомир поклонился:

— А ты, благородный господин, весьма щедр. Не сомневайся: знай я больше, я сказал бы тебе.

Джелал ад-Дин кивнул, думая, как прискорбно было бы, если бы слуга халифа, богатейшего и могущественнейшего из земных владык, не мог бы потратить на подкуп больше, чем жалкий священник христиан.

Однако, как ни щедра была взятка, она не купила ему желаемого. Откланявшись и выйдя из дворца Телериха, он провел утро, блуждая по Плиске в поисках безделушек для светлокожей наложницы. На них он тоже тратил деньги Абд ар-Рахмана, так что его интересовали только лучшие золотые украшения.

Он переходил от лавки к лавке, порой задерживаясь, чтобы поторговаться. Кольца и ожерелья болгарских ремесленников казались не столь изящны и тонки, чтобы в Дамаске за них дали высшую цену, но в них была своя грубоватая прелесть. В конце концов он выбрал толстую цепочку, украшенную крупными гранатами и полированным гагатом.

Спрятав безделушку за пазуху, он присел отдохнуть перед лавкой ювелира. Солнце припекало. Оно стояло не так высоко и светило не так жарко, как в это время года в Дамаске, но жара была здесь не сухой, а влажной и переносилась тяжелее. Джелал ад-Дин чувствовал себя вареной рыбой. Он начал задремывать.

— Ассалям алейкум — мир тебе, — сказал кто-то.

Джелал ад-Дин встрепенулся и поднял голову. Перед ним стоял Никита. Что ж, он давно понял, что священник знает арабский, хотя между собой христиане говорили только по-гречески.

— Ва-алейкум ассалям — и тебе мир, — ответил он, после чего зевнул, потянулся и встал. Никита поддержал его под локоть, помогая подняться. — А, благодарю тебя. Ты великодушен к старику, который к тому же тебе не ДРУГ.