Пэт Кэдиган – Альтернативная история (страница 101)

Но Квинтий Фабий был просто старик, живущий воспоминаниями о своем чудесном, утраченном детстве. К чему было затевать с ним споры о таких вещах? Я просто улыбался, кивал да все подливал ему вино, когда стакан пустел. Мы с Фрейей сидели как зачарованные, а он рассказывал нам, час за часом, о том, как это было — расти в королевской семье в последние дни Империи, перед тем как истинное величие навсегда покинуло наш мир.

Когда мы уходили от него в тот день, он отыскал для нас еще кое-какие подарки.

— Мой брат был страстным коллекционером, — сказал он. — Все его дворцы были битком набиты сокровищами. Теперь ничего не осталось, кроме того, что вы видите здесь, — об этом никто не вспомнил. Кто знает, что станется со всем этим, когда я умру? Но я хочу, чтобы у вас осталось вот это. Вы ведь были ко мне так добры. Пусть будет память обо мне. И пусть всегда напоминает вам о том, что было и ушло.

Фрейе досталось маленькое бронзовое колечко, погнутое и поцарапанное, украшенное змеиной головкой. Старик сказал, что оно принадлежало императору Клавдию на заре Империи. А мне — кинжал, не тот, с усыпанной драгоценными камнями рукояткой, который я видел наверху, но тоже красивый, с каким-то странным волнообразным лезвием, из царства дикарей, живущих на одном из островов Великого Океана. И еще один подарок нам обоим: красивая маленькая фигурка из гладкого белого алебастра — Пан, играющий на свирели, вырезанная каким-то искусным мастером древности.

Фигурка отлично годилась для подарка бабушке на день рождения. Мы и подарили, на следующий день. Мы думали, она обрадуется — она ведь очень любила древних римских богов. Но к нашему удивлению и растерянности, она взглянула на нее испуганно и встревоженно. Она впилась в нее своими острыми, живыми глазами так, словно мы принесли ей ядовитую жабу.

— Откуда это у вас? Откуда?

Я глянул на Фрейю предостерегающе, чтобы она не наговорила лишнего. Но она, как обычно, сообразила быстрее меня.

— Нашли, бабушка. Из-под земли выкопали.

— Из-под земли?

— В лесу, — вставил я. — Мы же каждую субботу туда ходим — просто так, побродить. Наткнулись на какой-то старый земляной холм, стали раскапывать и видим — что-то блестит…

Бабушка покрутила фигурку в руках. Никогда еще я не видел ее такой встревоженной.

— Поклянитесь, что нашли ее там! Идите на алтарь Юноны, сейчас же! Я хочу, чтобы вы поклялись мне перед ликом богини. А потом покажете мне, где этот земляной холм.

Фрейя бросила на меня испуганный взгляд.

Я нерешительно сказал:

— Да мы, может, и не найдем его теперь, бабушка. Я же говорю, мы просто шли куда глаза глядят… Мы даже и место толком не заметили…

Я покраснел и стал заикаться. Не так-то легко врать собственной бабушке, да так, чтобы она поверила.

Она повернула фигурку основанием ко мне.

— Видишь эти знаки? Видишь, выдавлены маленькие перья? Это императорский венец, Тир. Это знак Цезарей. Эта статуэтка когда-то принадлежала императору. И ты хочешь, чтобы я поверила, будто императорское сокровище вот так просто лежало в лесу под земляным холмом? Ну-ка, идите сюда, оба! Идите к алтарю и клянитесь!

— Бабушка, мы же просто думали сделать тебе красивый подарок ко дню рождения, — тихо сказала Фрейя. — Мы же ничего плохого не хотели.

— Ну конечно, детка. А теперь скажи мне, откуда это у вас?

— Из дома с привидениями, — ответила Фрейя.

Я кивнул, подтверждая ее слова. А что мне оставалось? Иначе ведь бабушка заставила бы нас клясться на алтаре.

Строго говоря, мы с Фрейей совершили измену Республике. Мы и сами это понимали с той минуты, как догадались, кто такой на самом деле наш старик. Цезари были объявлены вне закона после падения Империи. Все, кто находился с Императором в достаточно близком кровном родстве, были приговорены к смерти, чтобы никто из них не мог в будущем поднять мятеж и заявить свои права на престол.

Некоторым дальним родственникам императорской фамилии, говорят, удалось бежать. Но оказывать им какую бы то ни было помощь и поддержку было тяжким преступлением. А мы ведь набрели в чаще леса не на какого-нибудь там троюродного брата или внучатого племянника — это был родной брат самого императора. Собственно говоря, он сам был законным императором в глазах тех, кто до сих пор не смирился с концом Империи. Мы обязаны были выдать его квесторам. Но ведь он был такой старый, такой слабый, такой безобидный. Какую угрозу он мог представлять для Республики, пусть даже он и считал революцию злом и верил, что только под властью Цезарей, данной им самим Богом, на земле мог царить настоящий мир?

Мы были детьми. Мы не понимали, на какой риск идем сами и какой опасности подвергаем своих близких. В доме поселилась тревога: несколько дней подряд бабушка с мамой шепотом совещались о чем-то так, чтобы мы не слышали, а однажды вечером завели разговор с отцом. Нас с Фрейей выставили в нашу комнату, где до наших ушей время от времени доносились резкие слова, а то и крик. Потом наступило долгое ледяное молчание, а за ним — снова какие-то таинственные переговоры. Затем жизнь вновь потекла своим чередом. Фигурку Пана бабушка так и не включила в свою коллекцию старинных вещиц и никогда больше о ней не вспоминала.

Мы догадывались, что причина всей этой суматохи — императорский венец. Но все-таки нам было непонятно, что такого страшного случилось. Я всегда думал, что бабушка и сама втайне стоит за Империю. Среди ее ровесников было много таких, а она к тому же была традиционалистка, жрица Юноны Тевтонской, не одобряла вновь вошедшего с недавних пор в обычай поклонения древним германским богам — «языческим», как она говорила, — и спорила с отцом, когда он настаивал на том, чтобы дать нам такие имена.

Значит, она должна бы обрадоваться, получив в подарок вещь, что когда-то принадлежала Цезарям. Но, как я уже сказал, мы были детьми. Мы не подумали о том, как сурово Республика карала цезаристов. И каковы бы ни были бабушкины тайные политические воззрения, непререкаемым главой семьи был отец, а он был убежденным республиканцем.

— Говорят, вы совали нос в тот старый разрушенный дом в лесу, — сказал отец примерно через неделю. — Так вот, чтобы больше туда ни ногой. Слыхали? Ни ногой.

И мы подчинились: это был недвусмысленный приказ, а отцовских приказов мы всегда слушались.

Но потом, через несколько дней, я подслушал, что старшие ребята собираются совершить набег на дом с привидением. Очевидно, Марк Аврелий Шварцхильд не мне одному наплел про призрака с начищенным до блеска ружьем, и мальчишки стали мечтать о том, как бы заполучить это ружье себе.

— Нас пятеро, а он один, — убеждал кто-то. — Уж как-нибудь справимся, призрак он там или еще кто.

— А если ружье тоже призрачное? — спросил другой. — От призрачного ружья нам никакого проку.

— Призрачных ружей не бывает, — сказал первый. — Ружье настоящее. И отнять его у призрака проще простого.

Я рассказал Фрейе все, что слышал, и спросил:

— Что нам делать?

— Надо пойти и предупредить его. Они же его покалечат, Тир.

— Но отец же сказал…

— Все равно. Старик должен куда-нибудь уйти и спрятаться. Иначе его кровь будет на нашей совести.

Спорить было бесполезно. Или я сейчас же пойду с ней в охотничий домик, или она пойдет одна. Выбора не было. Я помолился Одину, чтобы отец ничего не узнал, а если узнает, чтобы простил меня, и мы пошли в лес, мимо источника святой Агриппины, мимо статуй красивого юноши, мимо дерева Бальдура и дальше по уже знакомой тропинке от дуба с глянцевитыми листьями.

— Что-то случилось, — сказала Фрейя, когда мы подошли к охотничьему домику. — Я чувствую.

Фрейя всегда узнавала такие вещи каким-то непостижимым чутьем. Я заметил страх в ее глазах, и мне тоже стало страшно.

Мы осторожно приблизились. Нигде не было видно ни следа Квинтия Фабия. А подойдя к двери, мы увидели, что она приоткрыта и сорвана с петель, словно ее выбили.

Фрейя тронула меня за плечо, и мы обменялись взглядами. Я глубоко вздохнул.

— Стой здесь, — сказал я и вошел.

Мне открылась страшная картина. Дом был перевернут вверх дном: мебель разломана, шкафы перевернуты, скульптуры разбиты вдребезги. Все картины кто-то изрезал в клочья. Коллекция оружия и доспехов исчезла.

Я переходил из комнаты в комнату, ища Квинтия Фабия. Его не было. А на полу в главном зале были пятна крови — еще свежей, липкой.

Фрейя ждала на крыльце. Она вся дрожала и старалась не плакать.

— Поздно мы пришли, — сказал я ей.

Конечно же, тут побывали не деревенские мальчишки. Они не сумели бы разгромить дом так основательно. Я догадывался, что произошло (и Фрейя, конечно, тоже, хотя эта догадка была настолько чудовищной, что мы даже говорить об этом не могли): бабушка рассказала отцу, что мы нашли в старом доме тайник с императорскими сокровищами, и он, как сознательный гражданин, сообщил квесторам.

Те отправились в лес для расследования, наткнулись там на Квинтия Фабия и опознали в нем Цезаря, так же как мы с Фрейей. Выходит, мое желание сделать бабушке красивый подарок обернулось гибелью для старика. Он, наверное, так или иначе долго бы не протянул, он ведь был совсем дряхлый. Но чувство вины за то, что я, сам того не зная, навлек на него беду, с тех пор не покидало меня.

Через несколько лет, когда от леса уже почти ничего не осталось, старый дом по какой-то случайности сгорел. Я был тогда уже взрослым юношей и помогал тушить пожар. Во время короткой передышки я сказал капитану пожарной команды, бывшему квестору по имени Люцентий: