Песах Амнуэль – Месть в домино (страница 54)

— Знаете, что мне это напоминает? — сказал Стадлер, переводя взгляд с Фридхолма на Бочкарева. — Дурной детективный роман. Агату Кристи или Конан Дойла. Вся эта литературная ерунда. В детстве читал, и, слава Богу, вовремя понял, что жизнь — нечто другое. Может, у вас в Европе до сих пор используют в криминалистике дедуктивный метод? А?

Не получается, — подумал Фридхолм. — Ничего у меня с ним не получается. И не получится.

— Вы правы, коллега, — сказал он сухо. — Конечно, вы правы. У меня тут никаких реальных полномочий. Но ведь вы хотели признания. Сейчас вы его получите.

— Да? — сказал Стадлер, подняв брови.

— Признание? — изумленно произнес Бочкарев, привстав на стуле. «О чем он говорит, этот швед? — было написано на его лице. — Я тебе поверил, думал, ты разобраться хочешь, а ты, как обычный провокатор»…

— И чем-то это действительно напоминает детективный роман, — продолжал Фридхолм своим размеренным голосом. Говорил он нарочито медленно, заставляя Стадлера сбавить свой темп и напор, а Бочкареву давая возможность подготовиться к тому, что его ждало, и о чем он, будучи ученым, мог бы и сам догадаться. — Все улики собраны, выводы сделаны, участники собираются вместе, сыщик представляет свои доказательства и говорит: «вот убийца». Да? Пусть господин Бочкарев продолжит свою интересную лекцию. Это его дело, он его начал — во всех смыслах. Пусть он и заканчивает.

— Ах, как романтично, — буркнул Стадлер. — А кто, в таком случае, преступник? Видимо, кто-то из нас двоих?

— Господин Бочкарев сам назовет имя. Я же обещал вам признание.

— Еще пять минут, — предупредил Стадлер. — На большее у меня не хватит ни терпения, ни времени.

— Продолжайте, — кивнул Фридхолм Бочкареву. — Пять минут — вы слышали.

— Не понимаю, о чем вы, — пробормотал физик. — Я хотел рассказать о причинах того, что…

— Так и я о том же, — добродушно сказал Фридхолм. — Причины. Вы хотели сказать, что произошла серия склеек, причем какие-то изменения случились в прошлом… То есть, не изменения, конечно, я неточно выразился, в прошлом ничего измениться не может, да? Но в результате чьего-то выбора ветвь нашего прошлого оказалась иной, чем была до того… Понимаете, коллега, — Фридхолм обернулся к рассеянно слушавшему Стадлеру, — господин Бочкарев утверждает — во всяком случае, об этом он пишет в своих статьях, — что когда кто-то из нас, вы, я, любой другой, принимает какое-то решение, то осуществляется не только каждый из сделанных выборов… только в другой вселенной, так что конкретно нам с вами от этого ни жарко, ни холодно… Да, но еще и прошлое тоже ветвится, как дерево. Скажем — если я правильно понял — соки к веточке могли поступить не по одному конкретному капилляру, а по великому множеству, и мы не знаем, по какому именно… Если вам на голову упал кирпич…

Стадлер громко застонал и демонстративно посмотрел на наручные часы.

— Если вам на голову упал кирпич, — невозмутимо повторил Фридхолм, — то причин для этого события мог быть десяток, и в реальности все они имели место — каждый, опять-таки, в своей вселенной. Для вашей головы важна одна-единственная причина, об остальных вы и не узнаете… то есть, не узнаете в подавляющем большинстве случаев. Но если происходит склейка… Если две ветви мироздания соединяются… Как это формулируется у вас в теории, господин Бочкарев? — неожиданно обратился Фридхолм к физику, внимательно слушавшему речь майора и даже пытавшемуся вставить слово: во всяком случае, вид у него был такой, будто он хотел что-то сказать, но сдерживал себя.

— А? Что? — вздрогнул Бочкарев. — Склейки, да… Две или несколько ветвей Многомирия соединяются в какой-то точке… на время… и тогда предметы из одной реальности могут оказаться в другой… или идеи… вам часто приходят в голову идеи, вроде бы неожиданные, о которых вы даже и не думали… такое озарение вдруг? Это тоже склейки — ментальные, вы в этот момент думаете будто две мысли сразу — за себя и за… тоже за себя, но в другой ветви…

— Я имею в виду вашу статью об исторических склейках, — напомнил Фридхолм, — и быстрее, через полторы минуты у старшего инспектора иссякнет терпение.

— Да-да, — встрепенулся Бочкарев. — Наше настоящее зависит от нашего прошлого, но в Многомирии прошлое тоже зависит от настоящего, мы можем склеить реальность с одним прошлым, можем — с другим, в зависимости, опять же, от нашего сегодняшнего выбора. Сегодня у нас одно прошлое, завтра — другое, это объективный процесс, а вовсе не прихоть историков, которые сейчас интерпретируют события так, а завтра — иначе…

— Вот именно! — воскликнул Фридхолм. — Вот именно. Прошлое создает настоящее, а из настоящего вытекает не только будущее, но и прошлое. Вот и все. Результат? То, что сделано было в какой-то момент прошлого, может иметь своим следствием действие, произведенное в будущем, верно? Вы бросаете вверх камень, но он почему-то не падает. Вы думаете, что он упал куда-то, где вы его не можете найти, и забываете об этом, а лет через пятьдесят или двести камень вдруг падает кому-то на голову, и тот удивляется… мягко говоря… Так? Это я тоже из вашей статьи вычитал, я несколько часов это читал до отъезда в Америку, голова распухла, но кое-что я, как видите, понял.

— Все, — сказал Стадлер и хлопнул себя по колену. — Комедия окончена, как говорил… Кто же говорил? Похоже, я и сам стал цитировать какую-то оперу. Кто-то из вас обещал назвать имя убийцы и утверждал, что я смогу записать признание. Ну?

— Да вот, — мягко произнес Фридхолм. — Убийца, если хотите, этот молодой человек. Без заранее обдуманного намерения, конечно. Сам-то он, похоже, ни сном, ни духом… Хотя мог бы и догадаться. А признание…

— Господи, — Бочкарев выглядел так, будто до него вдруг дошло, что жить ему осталось не больше суток. — Господи, боже ты мой… Но я же… Черт, вы правы, почему я…

— Ну-ну, — подбодрил Фридхолм. — Скажите ему.

Бочкарев встал. Сделал шаг к столу, он стал похож на сомнамбулу, глаза его были широко раскрыты («Будто атропин закапали», — мелькнуло в голове Фридхолма), но что он видел в этот момент? Подойдя к столу, он уперся обеими руками в столешницу. Стадлер мгновенно оказался рядом, а Фридхолм сидел неподвижно, смотрел на Бочкарева, ждал.

— Я убил, да… — пробормотал физик. — Получается, что все-таки я.

Ноги у него подогнулись, он упал бы и, может, ударился бы об угол стола виском, и тогда возникли бы новые ветви реальности, в одной из которых русский физик оказался бы мертв, но, к счастью, Стадлер успел подхватить падавшее тело, и в ветвях Многомирия, образовавшихся в результате этого инстинктивного действия, Бочкарев все-таки остался жив — наверняка в некоторых из этих ветвей он даже сознания не потерял, а только посмотрел на Стадлера удивленно и пробормотал: «Что это со мной, кажется, я совсем расклеился»…

— Что это со мной, — пробормотал физик, когда старший инспектор усадил его на стул и для профилактики влепил затрещину, от которой голова Бочкарева дернулась, а способность соображать вернулась, будто затычка, на какое-то мгновение выпавшая из щели в сознании. — Что со мной, я, кажется, совсем расклеился…

— Коллега, — осуждающе сказал Фридхолм.

— Оставьте вы, ради Бога, ваши европейские… — буркнул Стадлер. — Вы запись случайно не выключили?

— Нет, — коротко сказал Фридхолм. — Признание записалось, если вы об этом спрашиваете.

— Как он это сделал? — спросил Стадлер. — Признание — замечательно, но — доказательства?

— Он все расскажет, — пожал плечами Фридхолм. — Проблема, знаете ли, была в том, что он никак не мог заставить себя принять эту мысль… Ну, что все произошло по его вине… Это действительно трудно, даже если знаешь точно, как все было. А он мог только догадываться. И нужно было ткнуть его носом, чтобы…

— Замечательно, — сказал Стадлер, — теперь ткните носом меня. Я готов.

— Значит, будете слушать? — устало спросил Фридхолм.

— Если убийца признался, я готов слушать его хоть сутки. Мистер, может, хотите выпить?

Бочкарев кивнул.

Номер 17 (35). Монолог

Конечно, вы правы, майор. Я все время держал в памяти самую главную улику… нет, скорее причину… или… Этому еще нет названия в криминалистике, придется придумать, потому что теперь, когда стало понятно, как порой случаются самые неожиданные совпадения и почему множество преступлений остаются не только не раскрытыми, но и не зафиксированными… Мысли у меня все еще путаются, это так неприятно… ужасно… Давайте я буду с самого начала, хорошо? А то собьюсь, только не прерывайте меня, да?

Как-то все это началось одновременно. Я имею в виду — моя работа в Бостоне, знакомство с Томой… Тамарой Беляевой. Она, конечно, никакого отношения к этой трагедии не имеет, но, если бы не наше знакомство, я бы не заинтересовался этой оперой, «Густавом»… Нет, давайте так. Майор правильно понял мои статьи: мироздание постоянно ветвится в результате того, что наше сознание каждое мгновение совершает выбор. Принять ванну или душ? Написать письмо или подождать? Пойти на вечеринку или остаться дома? Тысячи, десятки тысяч вариантов выбора ежедневно… И всякий раз мир ветвится, потому что в природе осуществляются все варианты вашего выбора. Вы решаете принять ванну, но тут же возникает ветвь мироздания, где вы идете в душ. Это лишь выглядит парадоксом, в физике теория Многомирия сейчас, пожалуй, популярнее даже теории относительности или теории суперструн. Первую статью об этом написал Эверетт в 1957 году, и тогда оппонентом американского физика выступил Нильс Бор. Эверетт предложил новую интерпретацию квантовой механики. Как потом выяснилось — это была новая интерпретация всего мироздания…