Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 54)

— Я слушаю…

— Нет, это очень серьезно. Ты можешь подъехать ко мне прямо сейчас? Я у себя… у нас дома.

— Сейчас? — переспросил я, и должно быть, голос мой был достаточно безрадостным, потому что Шошана ответила с неожиданным напором:

— Именно сейчас, Дани, потому что я просто не выдержу до утра. Я должна посоветоваться, и больше не с кем. Я просто не доживу до утра, если…

Она запнулась, и мне показалось, что сейчас Шошана предложит мне денег, только чтобы я не отказывался от позднего визита.

— Хорошо, хорошо, — сказал я торопливо. С Шошаной я все равно собирался увидеться, я давно этого хотел, но предпочитал дождаться более удобного момента. Она хочет поговорить? Я не против, нам есть что обсудить.

— Я сейчас подъезжаю к повороту на Мевассерет, — продолжал я. — Мне нужно еще полчаса или чуть больше. Хорошо?

— Ты так добр ко мне, — с чувством сказала Шошан и положила трубку.

Давно я не слышал такого комплимента.

По дому Пеледов будто пронесся тайфун. В салоне нижнего этажа кресла были задвинуты в угол, а журнальный столик стоял на боку, прислоненный к стене. Шошана была гладко причесана, в черном платье она выглядела даже красивее, чем обычно, но бледна, как заключенный после недельной голодовки.

— Родители легли спать, — тихо сказала она, закрывая за мной дверь. — Они поживут со мной некоторое время.

— Шоши, — я обнял ее и посмотрел в глаза, — прими еще раз…

— Не нужно, Дани, — сказала она, высвобождаясь, — я сегодня наслышалась разных слов… Только… Что бы ни говорили даже лучшие друзья и родственники, в глазах у всех так и читалось: ты жена убийцы.

Наверное, я должен был возразить. Во всяком случае, Шошана ожидала от меня именно этого. Если я взялся защищать ее мужа, значит, по ее мнению, верил в его невиновность.

Я промолчал.

— Садись, — сказала Шошана, — передвинь кресла ближе к свету и садись, я сейчас.

Она вышла на кухню, а я, стараясь не шуметь, не только передвинул кресла, но еще и поставил на место журнальный столик. Через минуту Шошана внесла поднос с кофейными чашечками.

— Кури, — сказала она, — и мне дай сигарету.

Я достал свой «Ноблес» и поднес Шошане зажигалку. Она закурила сосредоточенно и, кажется, вовсе забыла о моем присутствии. В иное время я, вероятно, позволил бы себе расслабиться — кофе, сигарета, красивая женщина, вечер после трудного дня… Сюда бы еще капельку коньяка…

— Дани, — сказала Шошана минуту спустя, — я не могу поверить, что Рони нет.

Говорила она ровным голосом, и я счел за лучшее промолчать, поскольку в дежурном выражении сочувствия Шошана не нуждалась.

— У него было совершенно здоровое сердце, — продолжала она, — а стрессов у него в жизни хватало, и если бы после каждого…

Я мог бы сказать, конечно, что все это так, но каждое новое переживание делает какую-то невидимую даже для врача зарубку на сердце, а потом достаточно ничтожного, казалось бы, повода, и мелкие зарубки превращаются в огромную рваную дыру… В тот день Рони, без сомнения, пережил самое большое в жизни потрясение и… Я не сказал Шошане этого, она и сама все понимала.

— Я уверена, — заявила Шошана, погасив окурок в пепельнице и сразу потянувшись за новой сигаретой, — я уверена, что Рони умер не от инфаркта. Я уверена, что Рони убили.

Моя рука с зажигалкой дрогнула, и огонь опалил Шошане пальцы, она отдернула руку. Я мог ожидать от Шошаны чего угодно, но только не такого предположения, настолько противоречившего очевидности, что вряд ли я мог возразить что-либо существенное.

— Вакнин — один из лучших судебно-медицинских экспертов, — сказал я, взвешивая каждое слово, — он еще ни разу не ошибся в определении диагноза. Или ты полагаешь… — я помедлил, настолько нелепым было это предположение, — ты полагаешь, что полиция фальсифицировала результаты вскрытия?

— Да! — воскликнула Шошана. — Да! Да!

Честно признаюсь, я растерялся. Я мог себе представить, что произойдет, если Шошана явится к следователю Ниссану с жалобой на доктора Вакнина и своими идеями. Нужно было пресечь такую попытку в зародыше, и я сказал не менее резко, чем Шошана:

— Нет и нет! Это совершенно невозможно, Шоши, и ты прекрасно это понимаешь! Надеюсь, ты не станешь идти с этой чепухой в полицию. Мало тебе неприятностей?

— Рони слишком много знал о слишком многих людях! — Шошана говорила теперь быстро, глотая отдельные слова, она была на грани истерики. — Он знал столько, что хватило бы… И в полиции наверняка тоже… Я знаю точно… Этот Ниссан прямо мне сказал, что… Рони не просто так это делал… Не ради собственного… Он был шантажистом и брал… Рони! Ты понимаешь, что Ниссан имел в… Брал деньги! И потому убил этого Слезара, что тот… Но были и другие, кого все это касалось… И они достали Рони в камере… Кто-то из полиции… Может, сам Вакнин. Или Ниссан. Или… не знаю. А потом сказали, что сердце. Ты видел Рони? Ты видел? Почему он так испугался в последний момент? Почему? Я тебе скажу почему: он увидел убийцу. Они могли скрыть от меня рану на теле, но они не могли закрыть ему лицо… И все видели… Он испугался, когда…

Она, наконец, заплакала.

Самое парадоксальное, что я не мог отказать этой женщине в логичности ее суждения. Как, кстати, и следователю Ниссану. Я-то знал Рони, и знал его страсть, если то, что он делал, можно было назвать страстью. Я знал, что он мог выставить человека за дверь, если тот предложил бы ему денег за молчание. Это был странный тип шантажиста, который никогда (я был уверен в этом!) не требовал за информацию вознаграждения. Он или держал свои сведения при себе, или сообщал о них тому, кого эти сведения касались, получая от этого чисто садистское удовольствие, или просто и без затей сообщал в соответствующие инстанции, оказав, кстати говоря, за последние годы немало подобных услуг разным государственным службам.

Я знал это практически наверняка, но я никогда не говорил об этом с самим Рони, и у меня, конечно, не было бы никаких доказательств, если бы следователь Ниссан вдруг выдвинул во время процесса обвинение в шантаже вдобавок к обвинению в убийстве. Предположение Нисаана о том, что Рони брал деньги, было вполне естественным для полицейского следователя. Возможно, этим обстоятельством объяснялось и желание его продолжить следствие. Все это логично.

Логичным (с точки зрения женской логики) было и предположение Шошаны. Я и сам думал об этом. Почему на лице Рони застыло выражение ужаса? Неожиданный инфаркт действительно очень пугает неподготовленного человека, и это естественно. Но — ужас, когда глаза выкатываются из орбит?

И если этот ужас — не следствие резкой боли в сердце, а напротив, ее причина, то что или кто появился в камере в тот последний момент жизни Рони?

Шошана убедила себя, что это был убийца. И опять житейская логика была на ее стороне. Если Рони знал многое о многих, мог ли быть в их числе человек, работавший в ту ночь в тюрьме на Русском подворье? Кто-то из охранников? Кто-то из полицейских?

Убийца, которого покрыл эксперт, поскольку знал, о ком идет речь? Нет, это глупость, не один же доктор Вакнин видел труп! Не станет же Шошана утверждать, что вся полиция Иерусалима подвергалась шантажу со стороны ее бедняги-мужа и вот, когда подвернулся случай… У полиции, если бы она того хотела и имела основания, были десятки возможностей заткнуть Рони рот, не прибегая к такому способу, как убийство заключенного в камере.

Чепуха.

Но только не для Шошаны, видевшей лицо своего мужа, обезображенное гримасой предсмертного ужаса.

Я не умею утешать женщин. Точнее, не то, чтобы не умею, но знаю, что утешать бессмысленно. Утешения вызывают новый приступ слез. Лучше дать человеку выплакаться, и тогда можно продолжать разговор, нужно лишь запастись терпением. Я раздумывал о словах Шошаны, а она продолжала плакать и, наконец, успокоилась, промакнула глаза платочком и закурила очередную сигарету.

— Надеюсь, — сказал я, — ты не станешь подавать в полицию жалобу.

— Именно это я собираюсь сделать, — четко сказала Шошана. — Рони убили, и я хочу знать, почему полиция покрывает убийцу.

Я тихо застонал про себя, представив следователя Ниссана, читающего это обвинение.

— Шоши, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее, — это физически невозможно, ты понимаешь? Невозможно, чтобы доктор Вакнин скрыл факт убийства, если он его обнаружил — потому что при вскрытии присутствовало не меньше трех человек. Невозможно, чтобы охранник в тюрьме скрыл убийство, поскольку тело он из камеры выносил не один, при этом присутствовали по меньшей мере три человека, включая начальника тюрьмы. Я согласен, что Рони был страшно напуган, но это бывает при инфарктах…

— Нет, — твердо сказала она, — бывает не так. Я знаю.

— Хорошо, — согласился я. — Пусть его действительно что-то напугало до полусмерти, и это стало причиной инфаркта, а не наоборот. Представь, что ты впервые попадаешь в камеру. Ночь, темнота. Ты просыпаешься, воображая, что лежишь в собственной постели и вдруг обнаруживаешь…

Шошана отрицательно покачала головой.

— Ты сам веришь, что Рони мог только из-за этого?..

Я не верил, конечно, но в убийство ночью в тюремной камере я верил еще меньше.

— Ну хорошо, — сказал я, вздохнув. — Если ты уверена, что жалоба поможет тебе самой, подавай ее. Но об одном давай договоримся. Дай мне сутки времени, я попробую разобраться в ситуации под этим углом зрения. Выясню, кто работал в ту ночь. Кто из них знал Рони раньше и мог оказаться… мм… в сфере его интересов… Кстати, — вдруг вспомнил я, — уверен, что он не вел записей на этот счет, но вдруг… Ты еще не просматривала его бумаги? Его файлы в компьютере?