Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 29)

— Или не был…

— Или не был, — согласился Хутиэли.

— А что Рон Меллье? — спросил Нисан, глядя в список. — У дипломатов глаз наметанный.

— Он говорил сначала с Явином, потом с Броном, потом опять с Явином. В момент, когда раздался крик, оба находились в световом пятне, падавшем из окна салона второго этажа. Хорошо видели друг друга, но почти не видели никого вокруг…

— Значит, по крайней мере у этой пары есть алиби? — заметил следователь.

— Видимо, так. Остаются четверо, и среди них — оба главных подозреваемых.

— Что-то все это сомнительно… — протянул Нисан. — Стал бы ты привлекать внимание к своей персоне, если бы захотел убить человека?

— Я-то? — хмыкнул инспектор. — Непременно! Пусть думают, что я ни при чем, ибо не такой же я идиот, чтобы привлекать к себе внимание…

— Слишком сложно, — отмахнулся Нисан. — Не видел ни одного убийцы, который был бы хитрее торговца с рынка Кармель…

— Так ты предлагаешь сосредоточить расследование на этих двоих — Купермане и Брухиче?

— Я не исключаю никого, но ведь и невозможно разрабатывать с одинаковой интенсивностью все… сколько там?.. восемнадцать линий. Начнем с этих, поскольку алиби у них нет, и они единственные, кому, хотя бы в принципе, мог насолить этот Липкин. Или есть еще кто-то?

— На данный момент больше никого, — покачал головой Хутиэли.

Звонок телефона прервал разговор.

— Слушаю. Хутиэли, — сказал инспектор.

Нисан поднес к глазам список и еще раз перечитал фамилии. Ему казалось, что инспектор провел предварительное дознание не очень профессионально. Не то, чтобы Нисан предполагал, что Хутиэли отнесся к делу спустя рукава — инспектор должен был понимать, что в деле об убийстве, особенно, когда замешаны достаточно влиятельные лица, нужен максимум тщательности, но и максимум осторожности. Нисану, однако, не нравились лакуны, которыми просто зияла реконструкция инспектора. Да, темно, но из окон падал свет. Да, ненаблюдательность свидетелей, но их было шестеро, и хотя бы один должен был оказаться достаточно внимательным, чтобы…

— Черт побери! — воскликнул Хутиэли, пряча телефон. — Шай, все осложняется.

— Что случилось? — нахмурился Нисан.

— Звонил Азриэль, судмедэксперт, который только что закончил вскрытие. Результат пока предварительный, но все же…

— Ну? — нетерпеливо сказал Нисан.

— Рана, нанесенная ножом, была не только не смертельна, но даже и не опасна для жизни. Более того, удар пришелся в область между правой лопаткой и грудиной, где находится место, не очень чувствительное к боли. К тому же, удар был неглубокий. При таком ударе жертва некоторое время может просто не понимать, что же произошло. Ну, толкнул кто-то в спину — и все. Причем не очень сильно. В пылу спора можешь даже не обратить внимания…

— Не понимаю, — раздраженно сказал Нисан. — Ты хочешь сказать…

— Не я, а Азбель хочет сказать, что Липкин мог почувствовать боль от удара ножом через минуту после того, как удар был нанесен.

— Бред, — буркнул Нисан. — Никогда о таком не слышал.

— Но ведь действительно существуют на теле точки, где…

— Это я знаю. Но попробуй ударить в темноте с такой точностью!

— Не в темноте, из окна падал свет…

— Тем более, бить пришлось против света. Бред, — повторил Нисан, и тут до него дошло. — Погоди! Ты сказал, что рана была не смертельна и даже не опасна?

— Не я, а Азбель, — вторично поправил Хутиэли. — Видишь ли, непосредственной причиной смерти стал паралич сердца, наступивший в результате действия очень сильного яда из группы кураре.

Глава вторая. УБИЙСТВО ФЕРНАНДО БРУХИЧА

Жаль, повторяю, что меня не было на том вечере. Возможно, мне удалось бы заметить то, что прошло мимо внимания остальных гостей. Во всяком случае, я смог бы сделать для моего клиента гораздо больше, чем мне это удалось в первые сутки расследования. Конечно, если бы я находился на вилле Зильбермана в момент убийства Липкина, то и сам неминуемо попал бы под подозрение, и отправлять свои обязанности защитника мне было бы затруднительно. Но это неважно. С этой проблемой я бы справился. Возможно, если бы я был на вечере у Зильбермана, второго убийства просто не произошло бы.

О том, что убит какой-то подрядчик по фамилии Липкин, я узнал из телепрограммы «С добрым утром, Израиль!» Для меня утро, пожалуй, действительно было добрым, я хорошо выспался, мы помирились с женой, днем меня ждало в суде явно выигранное мной дело по обвинению Моше Гурвича в попытке шантажа. Свою защитительную речь я намеревался начать словами «Провал обвинения настолько очевиден, что мне достаточно представить высокому суду два свидетельских показания и одну официальную бумагу»…

Убийство Липкина заинтересовало меня лишь постольку, поскольку комментатор каким-то хитроумным образом связал его с разборками, связанными с делом Бар-Она. По-моему, журналисты перегибали палку: в последние дни они просто из себя выходили, подбрасывая в и без того уже разгоревшийся костер новые поленья, которые они именовали «фактами».

Фамилия следователя Нисана привлекла меня в гораздо большей степени. В нашей адвокатской среде Нисан прославился полгода назад, когда ему удалось обвинить в убийстве такого пройдоху, как Мизрахи. Мизрахи мне не нравился никогда, он был слишком важен, слишком самовлюблен и слишком неразборчив. Но убийство? Дело бросало тень на корпорацию судей, и только из-за этого следователь Нисан не вызывал во мне симпатии. Конечно, в этом моем отношении не было ничего, кроме эмоций, — наверняка Нисан был хорошим профессионалом. И все же… Убийство некоего Липкина в сочетании с именем Нисана вызвало во мне инстинктивное желание держаться от этого дела подальше.

Теперь можете представить, как я себя почувствовал, когда в перерыве судебного заседания позвонила Мая Куперман и, рыдая в трубку, заявила, что муж ее арестован, что полиция обвиняет его в убийстве, и что, если я немедленно не приеду, бедный Амнон умрет.

Почему бедный Амнон Куперман должен умереть от того только, что подвергся задержанию, я понять не смог. Женщины всегда преувеличивают, особенно жены. Но и отправиться немедленно в полицейский участок Герцлии я не мог тоже. Честно говоря, я настолько был поглощен своей предстоящей речью, что даже не удосужился связать задержание моего клиента с убийством, о котором слышал по телевидению в семь утра.

О том, что ночью произошло второе убийство, я в то время не знал вовсе.

В следственный изолятор я попал лишь к трем часам дня, когда бедняга Куперман действительно готов был наложить на себя руки. Я хотел сначала поговорить с инспектором Хутиэли и узнать о том, на каком, собственно, основании он подверг задержанию честного человека и отличного семьянина. Но Хутиэли отправился по срочному вызову — какой-то псих, судя по всему, облил помоями соседа, последний вызвал полицию, и хотел бы я знать, намерен ли он был до приезда инспектора ходить в грязной и мокрой одежде, чтобы иметь на себе вещественные доказательства преступления!

Не оказалось на месте и следователя Нисана, но с ним встречаться у меня не было желания. Пришлось идти прямо к начальнику участка и предъявлять свои полномочия семейного адвоката Куперманов, каковые были мне даны еще лет пятнадцать назад, когда бедняга Амнон ходил под стол пешком.

Камера — не лучшее место для подведения жизненных итогов, особенно, когда и итогов, собственно, не наблюдается. Амнон выглядел, как кукла министра финансов Меридора в передаче «Куклы»: у него так же болталась голова, так же тряслись руки, и голос был блеющим, как у козленка перед закланием.

— Ну-ну, — сказал я, усаживаясь напротив. — Тебе угрожали? Я могу подать жалобу на действия полиции?

— Н-нет, — сказал Куперман. — Меня вежливо… Ну, то есть, этот инспектор… И я ничего… Ничего!

Пришлось налить бедняге кока-колы и потратить четверть часа, чтобы привести его в «рабочее» состояние. В результате мне удалось узнать следующее.

Он спокойно спал в своей постели, когда в квартиру вломился инспектор Хутиэли с двумя полицейскими. Было одиннадцать утра, самое, как вы понимаете, время для наблюдения снов. Спросонья Амнон не понял, что происходит, и делал все, что требовал Хутиэли, будучи в состоянии, близком к сомнамбулизму: оделся, умылся, собрал вещи, на которые указал инспектор. И только после этого обратился к Хутиэли с вопросом:

— А что происходит?

— Вы задерживаетесь по подозрению в убийстве Фернандо Брухича.

Наконец Куперман проснулся по-настоящему.

— Кого? — воскликнул он, сразу вспомнив события предшествовавшего вечера и тот нудный допрос, которому его подверг этот самый инспектор. — Вы что-то путаете, убитого звали Алекс Липкин! И вы меня уже спрашивали, а я вам сказал…

— Свидетельские показания по делу Липкина я у вас действительно получил, — терпеливо разъяснил Хутиэли. — А теперь я хочу поговорить с вами об убийстве Фернандо Брухича.

— Ничего не понимаю, — растерянно сказал Куперман. — Брухич живее меня, мы с ним вместе выехали из Герцлии, он в Раанану, а я к себе, в Рамат-Авив…

— Вот именно, — подтвердил инспектор. — Это и другие подтверждают. А сегодня утром Фернандо Брухич был найден мертвым в своем домике. Кстати, вот предписание на обыск…

Должно быть, у Купермана началась истерика. Во всяком случае, дальнейшего он решительно не помнил. Пришел в себя в камере.