Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 21)

— Да, я понимаю, — согласился я. — Я уверен, что Хузман не виновен в этой ужасной трагедии, но сейчас не время об этом говорить…

— Тогда зачем вы здесь? — настойчиво спросил Абрахам.

— Скажите… — я оглядел присутствовавших, — здесь, кажется, сейчас почти все, кто был на… ну, вы понимаете…

Абрахам повернул голову и тоже огляделся, будто ему в голову действительно впервые пришла эта мысль.

— Да… почти… — сказал он. — Нет Дорит и нет, естественно, Марка. Не считая… м-м…

— Да-да, — я пришел на помощь бедняге, который никак не мог произнести имя Михаэля. — А Сима… Она дома?

— Нет, девочка у моей матери. Ей очень плохо с того самого вечера… Очень плохо. — Абрахам собирался повторить это еще раз, но я прервал его, задав новый вопрос:

— Скажите, вы должны помнить… Если смотреть от кухни, вот как мы сейчас стоим… Где за столом было место Михаэля? Вы ведь сидели неподалеку — между вами и Михаэлем была только Сара?

Абрахам бросил на меня недоуменный взгляд — смысл вопроса он не понял.

— Ну… Стол стоял посреди салона… Кухонная дверь была за моей спиной, я сидел лицом к окну, справа от меня сидела Сара, а потом Михаэль.

— Значит, вы не могли видеть, что происходит в кухне?

— Нет… На что вы, собственно, намекаете, господин адвокат?

— Сохрани вас Бог, ни на что! Я просто пытаюсь представить себе… А справа от Михаэля сидел Марк Хузман, верно?

— Да, прямо напротив Лиоры, а что, это имеет какое-то значение — кто как сидел?

Я пожал плечами. Абрахам не мог видеть того, что делалось в кухне, но напротив сидели Дорит и Авигдор с Шулей, им все было прекрасно видно, дверь не была закрыта, ведь Сара постоянно вносила что-нибудь и убирала грязную посуду.

— Дверь в кухню не закрывали, верно? — рассеянно спросил я.

— Нет, конечно…

Мысль, пришедшая мне в голову, когда я, войдя в квартиру, увидел этот огромный стол, занимавший почти половину салона, становилась все более отчетливо-понятной, хотя я еще не смог бы выразить ее словами. Интуитивная догадка, не более. Такое время от времени случается со мной в суде — говоришь давно подготовленную речь и вдруг чувствуешь, что факты могут иметь еще одну интерпретацию, и тогда, неожиданно даже для себя, сворачиваешь с проложенной дороги, начинаешь произносить слова, которые тебе самому сначала кажутся не имеющими отношения к делу, но уже через минуту цепляешь кончик нити, дальше все идет как по маслу, и ты сам удивляешься своей неожиданной прозорливости, и ведешь процесс по-новому, прокурор хмурится, а у тебя в душе играют фанфары, и ты уже точно знаешь, что это победа…

Сейчас, впрочем, до победы было далеко. Даже если моя догадка верна, как я смогу ее доказать? Прошло трое суток, свидетели, которые, если, опять-таки, я прав, и прежде не обращали внимания на решающее обстоятельство в этом деле, сейчас — это очевидно! — все позабыли, и расшевелить их память не удастся ни при каких обстоятельствах. Полностью картину преступления видит лишь сам преступник, но именно он и не подумает — по естественной причине — придти расследованию на помощь…

И что остается?

Оставалась одна — очень слабая — надежда. Я еще раз обдумал этот вариант, тихо стоя в углу комнаты и поглядывая на Сару, которая что-то бормотала — совершенно бессмысленное, судя по реакции сидевшей рядом Лиоры. Будь у нас с Хутиэли нормальные отношения — не дружеские, конечно, но хотя бы не неприязненные, — я бы рискнул предложить полиции проведение задуманного мной эксперимента. При нынешних же обстоятельствах я даже Сингера не мог привлечь на помощь, поскольку он и вовсе был здесь лицом, совершенно неофициальным.

Оставалось надеяться лишь на помощь Сары как хозяйки дома. Если она не убивала, то должна, конечно, желать, чтобы истинный убийца был обнаружен. А если убила все-таки она? Тогда моя просьба будет отклонена, и я даже не смогу использовать в суде это обстоятельство, потому что выглядеть ее отказ будет более чем основательно. Отклонить мою просьбу Сара сможет и в том случае, если не убивала, но уверена в том, что убил Хузман. Ведь тогда мое предложение попросту теряло смысл — я понимал это, и Сара это тоже, конечно, поняла бы…

Что ж, если я получу отказ, придется поступить иначе. Провести не чистый следственный эксперимент, а лишь его модель, собрав других людей в другом месте. Ни для полиции, ни, тем более, для суда эта модель значения иметь не будет, тем более, что, скорее всего, ни к каким выводам и не приведет.

Хутиэли меня, конечно, осудит, а Сингер покачает головой и скажет, что я должен был поручить этот разговор ему. И оба будут неправы.

Минут через десять женщина, сидевшая возле Сары, пожала ей руку, поднялась и отошла в сторону. Сара подняла взгляд, оглядела комнату и, наконец-то, обратила внимание на человека, которого прежде здесь не встречала.

Я сделал шаг вперед. Мне не хотелось говорить с Сарой при посторонних, и она это поняла. Тяжело поднявшись с дивана, Сара покачала головой на какое-то, сделанное шепотом, предложение одной из родственниц и направилась в мою сторону, не сводя с меня взгляда, точный смысл которого я не смог бы определить: была в нем и боль, и тяжесть утраты, было недоумение — кто я и что здесь делаю? — но было и еще что-то, трудноуловимое. Страх? Может быть.

— Примите мои самые искренние соболезнования, — тихо сказал я, когда Сара подошла ко мне на такое расстояние, что я мог уже разглядеть, как подрагивает жилка под ее левой бровью. — Мое имя Лапид, я пришел, как частное лицо, чтобы сказать, насколько потрясен этой ужасной трагедией.

Если Михаэля отравила Сара, то держалась она, должен признать, безукоризненно, и мои шансы вывести ее на чистую воду без помощи всего следственного отдела управления полиции стремительно приближались к нулю. Она смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было ничего, кроме неизбывной тоски по безвременно ушедшему мужу. Мне даже показалось просто неприличным говорить сейчас о чем бы то ни было, кроме как о том, каким замечательным человеком, мужем и отцом был бедняга Михаэль.

Впрочем, адвокаты — люди толстокожие, как бегемоты. Разница между адвокатами и бегемотами в том, что бегемот лежит себе в грязи и разевает пасть, а адвокату приходится из этой грязи вылезать и стряхивать ее на окружающих.

— Если вы хотите о чем-то меня спросить, — тусклым голосом сказала Сара, — то лучше пройти в комнату Симы. Только… я не знаю, как все это могло случиться… Он ведь был нашим другом.

Надо полагать, она имела в виду Хузмана.

— Я тоже, — вздохнул я, — не знаю, как все это могло случиться. Думаю, у нас с вами сейчас должна быть одна цель — изобличить убийцу и найти деньги.

— Деньги… — пробормотала Сара и передернула плечами. Ну конечно, сейчас деньги вызывают у нее ощущение омерзения. А через неделю она начнет доказывать во всех инстанциях, что выигрыш принадлежит ей, только ей и никому более, и уж тем более она не станет выплачивать восьмую часть этой суммы адвокату, защищающему убийцу ее мужа.

Но против первой части обозначенной мной цели — изобличения убийцы — она не могла возразить.

— Пойдемте, — сказала Сара. — Только недолго, если можно…

Мы прошли по узкому коридору и, свернув вправо, оказались в детской комнате: здесь стояла разноцветная мебель, висели огромные постеры, а за стеклом в небольшом секретере я увидел несколько медалей на широких лентах — призы, завоеванные дочерью на соревнованиях. Тускло блестевший кубок прочно стоял на трех приземистых ножках.

В тот злосчастный вечер гости Левингеров вот так же, как сейчас я, стояли у двери, входили в комнату, брали в руки кубок и говорили какие-то слова, которые к расследованию не имеют никакого отношения. В комнату вполне могли бы поместиться все десять человек, присутствовавших в тот вечер. Нет — девять, десятым был убийца, а ему в этой комнате делать было нечего.

— В тот вечер, — тихо спросил я, — вы сами показывали гостям медали?

Сара не ожидала этого вопроса, она привела меня сюда, чтобы говорить о другом, если вообще собиралась о чем бы то ни было говорить.

— Что? — растерянно переспросила она.

— В тот вечер, — повторил я, — эти медали показывали гостям вы?

— Медали… Я, да. И… — Сара запнулась, подбородок ее затрясся.

— И Михаэль? — закончил я. Сара кивнула.

Если я сейчас спрошу, был ли с ними Хузман, Сара, конечно же, не сможет этого припомнить, вряд ли она скажет прямо — нет, его с нами не было.

— Сара… Здесь собрались все гости? Я хочу сказать: все, наверное, захотели посмотреть на медали…

— Да…

— В том числе и Хузман?

— Конечно, — сказала Сара, не задумавшись ни на мгновение. — Он еще спросил: «Это действительно золото или просто блестящий металл?»

Что ж, это означало всего лишь, что гости тоже видели здесь Хузмана и могли это подтвердить. Снимало ли это заявление обвинение с моего клиента? Нет, конечно, он мог подсыпать яд в салат Михаэля в другое, удобное для этого, время. Как, впрочем, и сама Сара.

— Уважаемая Сара, — начал я, обдумывая каждое слово прежде, чем произнести его вслух, — я знаю, что полиция вам докучает сверх всякой меры и не хотел бы быть таким же бестактным в эти дни траура…

Сара кивнула, это могло быть и признанием докучливости полиции, но могло означать и нечто иное — например: если не желаешь выглядеть бестактным, так и уходи себе…