Перси Биши Шелли – Цастроцци. Перевод Александра Волкова (страница 3)

Он схватил нож, выразительно взглянул на старушку – та задрожала. Он переместился от окна к двери, кликнул Бернардо – Бернардо вошел, и Верецци, высоко подняв руку, направил нож прямо в сердце злодею. Бернардо подался в сторону, и нож крепко вонзился в дверной косяк. Верецци попытался одним усилием вырвать его обратно. Усилие оказалось тщетным. Бьянка сколь возможно быстро нетвердой поступью бросилась в противоположную дверь, громко призывая Цастроцци.

Верецци ринулся было в растворенную дверь, но Бернардо загородил ее собою. Последовала долгая и яростная борьба, и Бернардо, обладавший превосходством в силе, едва не одолел Верецци, но тот ловким ударом спустил его вниз по крутой и узкой лестнице.

Не задерживаясь, чтобы взглянуть на исход своей победы, Верецци ринулся в противоположную дверь и, не встретив сопротивления, быстро побежал вдоль пустоши.

Луна, недвижная и величавая, высоко висела в небе и освещала безмерное пространство раскинувшейся перед ним равнины. Он продолжал свой стремительный бег, и вскоре домик скрылся из виду. В каждом порыве ветра ему слышался голос Цастроцци. Он оглянулся, и ему померещилось, будто глаза Цастроцци сверкнули у него за плечом. Но даже если бы Бьянка избрала верную дорогу и нашла Цастроцци, быстрота Верецци обрекла бы всякое преследование на неудачу.

Он пробежал несколько миль, и по-прежнему перед ним простиралась мрачная пустошь: не было видно хоть какой-нибудь лачуги, где он мог бы найти укрытие. Лунные отсветы играли на поверхности земли, и он пугался собственной тени; в повеявшем с запада ветре ему чудились голоса. Вновь собравшись с духом, он продолжил путь через равнину.

Луна вошла в зенит, и только тогда Верецци сделал новую передышку. Две огромные сосны росли на небольшом бугорке; он взобрался на одну из них и нашел удобное укрытие в ее густой кроне.

Утомленный, он погрузился в сон.

Два часа он пробыл в забытьи, пока его не пробудил какой-то шум. Это всего лишь крик ночной птицы, подумал он.

День еще не наступил, но бледные полоски на востоке предвещали приближение утра. Верецци услышал топот копыт. Каков же был его ужас, когда он увидел Цастроцци, Бернардо и Уго, скакавших верхом! Обуянный ужасом, он вцепился в заскорузлую ветку. Его преследователи остановились под тем самым деревом, где он находился.

– Да будет навеки проклят Верецци! – воскликнул Цастроцци. – Клянусь никогда не знать покоя, доколе не отыщу его, и тогда я довершу мой сокровенный замысел! Ну же, Бернардо, Уго, продолжим путь!

– Синьор, – промолвил Уго, – давайте немного задержимся здесь и дадим отдых себе и лошадям. Вы, верно, не изберете эту сосну своим ложем, но я взберусь на нее – подозреваю, что там, наверху, для меня найдется прекрасная постель.

– Нет! Нет! – отвечал Цастроцци. – Разве я не решился никогда не знать покоя, доколе не отыщу Верецци? Садись верхом, мерзавец, или умри!

Уго неохотно повиновался. Они ускакали прочь и вскоре скрылись из виду.

Верецци возблагодарил Небеса за свое избавление; ему представилось, будто взгляд Уго встретился с его, когда злодей указал на ветку, за которую он держался.

Настало утро. Верецци оглядел пустошь, и ему показалось, будто вдали он различает какие-то строения. Если бы он добрался до селения или города, то мог бы бросить вызов могуществу Цастроцци.

Он спустился с сосны и со сколь возможно быстро направился к отдаленным строениям. За полчаса он пересек пустошь и понял, что наконец достиг ее края.

Местность приобрела новый вид, и множество домиков и вилл навели его на мысль, что он находится в окрестностях какого-то города. Большая дорога, на которую он вступил, подтвердила его догадку. Он увидел двух крестьян и спросил у них, куда ведет дорога.

– В Пассау, – был ответ.

Было еще совсем рано, когда он вышел на главную улицу Пассау. Он чувствовал себя непомерно ослабевшим от недавних и непривычных для него усилий; в изнеможении он опустился на высокие каменные ступени, ведущие к великолепному особняку, и, положив руку под голову, вскоре погрузился в сон.

Он проспал около часа, когда его разбудила какая-то старушка. В руке у нее была корзинка с цветами, которые она по обыкновению приносила в Пассау во всякий базарный день. Едва сознавая, где находится, на вопросы старушки он отвечал рассеянно и невпопад. Однако постепенно они познакомились более тесно; а поскольку Верецци не имел ни денег, ни средств к их добыче, он принял предложение Клодины (так звали старушку) поработать на нее и разделить с ней домик, который вместе с маленьким садиком составлял все, что она могла назвать своим. Клодина быстро распродала цветы и вскоре в сопровождении Верецци возвратилась в маленький домик близ Пассау. Он располагался в местности приятной и ухоженной; у подножия небольшой возвышенности, где он располагался, протекал величественный Дунай, а на противоположном берегу находился лес, принадлежавший барону фон Швепперу, чьим вассалом была Клодина.

Домик содержался в чрезвычайной опрятности и по милости барона не был обделен маленькими удобствами, потребными в старости.

Верецци рассудил, что в столь уединенном месте он сможет по крайней мере спокойно провести время и укрыться от Цастроцци.

– Что заставило вас, – обратился он к Клодине, когда вечером они сидели у порога домика, – что заставило вас сделать мне нынче утром такое предложение?

– Ах! – ответила старушка. – Не минуло и недели, как я лишилась моего дорогого сына; он был для меня всем. Он умер от лихорадки, которую подхватил из-за того, что слишком усердно изыскивал средства к моему существованию; вчера я пришла на рынок впервые после смерти моего сына в надежде отыскать какого-нибудь крестьянина, который бы занял его место, и тут случай послал мне навстречу вас. Я надеялась, что он переживет меня – ведь я стремительно приближаюсь к могиле и встречи с ней ожидаю, словно посещения друга, несущего мне избавление от забот, которые, увы, лишь приумножаются с годами.

Сердце Верецци тронулось сочувствием к несчастливому состоянию Клодины. Он с нежностью сказал ей, что не оставит ее; а если представится возможность поправить ее состояние, она не будет более прозябать в нищете.

Глава IV

Но возвратимся к Цастроцци. Вместе с Уго он обошел пустошь и вернулся поздно. К своему удивлению, он не увидел в доме света. Он подошел к двери, громко постучался – никто не отвечал.

– Что за странность? – воскликнул Цастроцци и ударом ноги вышиб дверь. Он вошел в дом – в нем не было никого; он обыскал дом и наконец обнаружил Бернардо, безжизненно простертого у подножия лестницы. Цастроцци подошел к нему и поднял его с пола; он был всего лишь в обмороке и тотчас же пришел в себя.

Оправившись от потрясения, он поведал Цастроцци о случившемся.

– Что? – вскричал Цастроцци, перебив его. – Верецци бежал! Ад и фурии! Мерзавец, ты достоин немедленной смерти! Но твоя жизнь мне еще пригодится. Вставай, немедленно отправляйся в Розенгейм и приведи из тамошнего трактира трех из моих лошадей. Поторапливайся! Ступай!

Бернардо с трепетом поднялся и, повинуясь велениям Цастроцци, поспешно направился через пустошь к Розенгейму, селению на расстоянии полулиги к северу.

Пока он был в отлучке, Цастроцци, волнуемый противоборствующими страстями, не знал, чем себя занять. Широкими шагами он быстро ходил по дому. Временами он негромко говорил сам с собой. Чувства его души отражались у него в глазах; нахмуренное чело его было ужасно.

– О, если бы его сердце изошло кровью под моим кинжалом, синьор! – промолвил Уго. – Убейте его, как только изловите – уверен, вам это скоро удастся.

– Уго, – ответил Цастроцци, – ты мне друг; твой совет хорош. Но нет! Он не должен умереть! О! В какие ужасные оковы я заключен! Я глупец, Уго! Он умрет, умрет в самых адских мучениях! Я предаю себя судьбе; я вкушу мщения – ибо мщение слаще, чем жизнь! И даже если я должен умереть вместе с ним и в наказание за злодейство тотчас же низвергнуться в пучину вечных терзаний, я упьюсь наивысшей радостью, вспоминая сладостные мгновения его гибели! О, если бы эта гибель могла длиться вечно!

Тут раздался топот копыт, и речь Цастроцци прервало возвращение Бернардо. Они тотчас же сели верхом, и резвые жеребцы быстро помчали их через пустошь.

Несколько времени Цастроцци и его товарищи стремительно мчались по равнине. Они избрали ту же дорогу, что и Верецци, достигли сосен, где он скрывался, и затем поспешили далее.

Утомленные кони с трудом выдерживали свою преступную ношу. Никто из всадников не промолвил ни слова с тех пор, как они оставили сосны позади.

Конь Бернардо, изнуренный непомерной усталостью, рухнул на землю; конь Цастроцци был едва ли в лучшем состоянии. Они остановились.

– Что ж, – воскликнул Цастроцци, – должны ли мы оставить поиски? О, боюсь, что должны; наши кони не могут двигаться далее – проклятые кони! Но продолжим наш путь пешком. Верецци не скроется от меня – ничто теперь не задержит довершения моей мести!

Пока Цастроцци говорил, его глаза пылали нетерпеливым мщением; стремительными шагами он направился к югу пустоши.

День медленно занимался; усилия злодея отыскать Верецци по-прежнему оставались тщетными. Голод, жажда и усталость, словно бы войдя в сговор, вынудили их прекратить погоню; время от времени они ложились на каменистую почву.