Перл Бак – Земля (страница 49)

– Ну, в доме твоего сына родился сын. И мать и сын живы. Я его видела: ребенок красивый и здоровый.

Тогда Ван Лун тоже засмеялся, встал и, хлопнув в ладоши и снова засмеявшись, сказал:

– А я сидел здесь, словно у меня самого рождался первенец, не знал, что мне и думать, и боялся всего.

А потом, когда Лотос прошла в свою комнату, он снова сел и задумался: «Я не боялся так, когда та, другая, рожала первенца, моего сына».

И он сидел молча, размышлял и вспоминал тот день: как она пошла в маленькую темную комнатку, и как всегда она одна рожала ему сыновей и дочерей, как после родов выходила в поле и работала рядом с ним. А эта, жена его сына, от родовых мук кричала, как ребенок, подняла на ноги всех рабынь в доме и заставила мужа стоять у своих дверей. И, словно давно забытый сон, он вспомнил, как О Лан, отдыхая от работы в поле, кормила ребенка, и густое белое молоко струей лилось из ее груди и впитывалось в землю. И казалось, что это было так давно, словно никогда не бывало.

Тут вошел его сын, улыбающийся и торжественный, и сказал громко:

– Родился мальчик, отец мой. И теперь нам нужно найти женщину, чтобы кормить его грудью: я не хочу, чтобы красота моей жены поблекла от кормления и чтобы ее силы надорвались от этого. Ни одна воспитанная женщина в городе этого не делает.

И Ван Лун сказал печально, хотя и сам не знал, что его печалит:

– Что же, пусть будет так, если она не может кормить своего ребенка.

Когда ребенку исполнился месяц, его отец, сын старого Ван Луна, отпраздновал день его рождения, пригласив гостей из города: и родителей своей жены, и всех знатных горожан. И он велел выкрасить в алую краску много сотен куриных яиц и дарил их каждому гостю. И весь дом веселился и радовался, потому что мальчик был толстый и красивый; тридцатый день его жизни миновал, он остался в живых, страх за него прошел, и все радовались.

Когда праздник кончился, сын Ван Луна пришел к отцу и сказал:

– Теперь, когда в доме живут три поколения, у нас должны быть таблички предков, как у всех знатных семей, и мы должны повесить таблички и молиться перед ними по праздникам, потому что мы теперь основали род.

Это очень понравилось Ван Луну, и он приказал повесить в большом зале ряд табличек, и на одной из них было имя его дедушки, потом имя его отца; оставались пустые места для имен Ван Луна и его сына, когда они умрут. А сын Ван Луна купил курильницу и поставил ее перед табличками.

Когда это было кончено, Ван Лун вспомнил о красном халате, который он обещал богине милосердия, и отправился в храм дать денег на халат. А потом, на обратном пути, словно боги не могут щедро дарить, не спрятав жала в подарке, к нему подбежал один из работников с поля и сказал ему, что Чин умирает от удара и просит Ван Луна прийти и повидаться с ним перед смертью. Ван Лун, слушая задыхающегося гонца, закричал сердито:

– Должно быть, этим проклятым богам в храме завидно, что я дал красную одежду городской богине, и, должно быть, они не знают, что не властны над рождением, а только над землей.

И хотя обед дожидался его на столе, он не дотронулся до палочек. Лотос громко звала его вернуться и подождать, пока солнце не начнет клониться к западу, он не послушался ее и вышел из дому. Когда Лотос увидела, что он не обращает на нее внимания, она выслала за ним служанку с зонтом из промасленной бумаги, но Ван Лун так бежал, что дородной служанке было трудно держать зонтик над его головой.

Ван Лун прошел в ту комнату, где положили Чина, и громко спросил окружающих:

– Как это случилось?

Комната была полна работников, которые столпились вокруг Чина, и они отвечали смущенно и торопливо:

– Он сам хотел молотить, мы ему говорили… Там был новый работник… Он не так держал цеп, и Чин хотел показать ему… Тяжелая работа для старика…

Тогда Ван Лун крикнул грозно:

– Приведите этого работника!

Они вытолкнули его вперед. Он, дрожа, стоял перед Ван Луном, и голые его колени стукались друг о друга. Это был высокого роста, румяный, нескладный парень, передние зубы сильно выдавались у него над нижней губой, и глаза были сонные и круглые, словно бычьи. Но Ван Лун не пожалел его. Он ударил работника по щекам, вырвал зонтик у рабыни и начал колотить им по голове работника. И никто не смел остановить Ван Луна, чтобы гнев не вошел ему в кровь и не стал бы для него отравой. И деревенщина переносила это покорно, всхлипывая потихоньку и втягивая воздух сквозь зубы.

Тут Чин застонал на постели, куда его положили, и Ван Лун бросил зонтик и закричал:

– Он может умереть, пока я колочу этого олуха!

Он сел рядом с Чином, взял его руку и держал ее: она была легкая, сухая и маленькая, как опавший дубовый лист, и трудно было поверить, что в ней течет кровь. Но лицо Чина, всегда бледное и желтое, теперь потемнело и покрылось пятнами, потому что вся его скудная кровь прилила к голове. Его полуоткрытые глаза были застланы пеленой и не видели, и дыхание стало прерывистое. Ван Лун наклонился к нему и сказал громко на ухо:

– Я здесь. Я куплю тебе гроб почти такой же, как у моего отца.

Но уши Чина были наполнены кровью, и он ничем не показал, что слышит Ван Луна. Он тяжело дышал и умер, не приходя в сознание.

Когда он умер, Ван Лун наклонился над ним и заплакал, как не плакал над собственным отцом. Он заказал самый хороший гроб, нанял священников для похорон и шел за гробом, облачившись в белый траур. Он заставил даже старшего сына носить белые повязки на щиколотках, словно умер близкий родственник, хотя сын жаловался и говорил:

– Он был только старший из слуг, и не годится носить траур по слуге.

Но Ван Лун заставил его носить траур три дня. И если бы это зависело только от Ван Луна, он похоронил бы Чина за стеной, где лежали его отец и О Лан. Но сыновья не хотели этого, жаловались и говорили:

– Неужели нашей матери и деду лежать рядом со слугой? И нам тоже, когда мы умрем?

Тогда Ван Лун похоронил Чина у входа в ограду, потому что не мог спорить с ними и хотел покоя в доме на старости лет. Он утешился тем, что сделал, и сказал:

– Что же, так и следует, потому что он всегда охранял меня от всякого зла.

И он завещал сыновьям похоронить его рядом с Чином, когда он умрет.

Теперь реже, чем когда-либо, Ван Лун ходил осматривать свои земли, потому что без Чина ему было тяжело ходить одному, и он устал от трудов, и кости у него ныли, когда он ходил по неровным полям. И он сдал в аренду почти всю свою землю; а люди брали ее охотно, так как было известно, что это хорошая земля. Но Ван Лун не хотел и слышать о продаже хотя бы пяди земли и только сдавал ее по условленной цене не дольше чем на год. Так он чувствовал, что она вся его и все еще у него в руках. Он приказал одному из работников с женой и детьми жить в деревенском доме и заботиться о двух стариках, нашедших забвение в опиуме. И, поймав пытливый взгляд младшего сына, он сказал:

– Ну, ты можешь перебраться со мной в город, и дурочку я тоже возьму: она будет жить вместе со мной на моем дворе. Теперь, когда Чина не стало, бедной дурочке будет худо: некому ей будет пожаловаться, что ее бьют или плохо кормят. И некому учить тебя всему, что касается земли, теперь, когда Чина не стало.

И Ван Лун взял младшего сына и дурочку с собой и после того редко оставался подолгу в деревенском доме.

Глава XXX

Теперь Ван Луну казалось, что ему нечего больше желать в жизни: можно было сидеть на солнце рядом с дурочкой, курить трубку и наслаждаться покоем, так как землю его обрабатывают и деньги идут ему в руки без всякой заботы.

Так это и могло бы быть, если бы не его старший сын, который не довольствовался тем, что все идет благополучно, а хотел большего. Он пришел к отцу и сказал:

– Нам нужны для этого дома разные вещи, и не следует думать, что мы можем считаться знатной семьей только потому, что живем на этих дворах. До свадьбы моего брата осталось только шесть месяцев, а у нас недостает стульев, чтобы усадить гостей, недостает чашек, недостает столов, всего недостает в этом доме. А кроме того, позор, что гостям придется проходить через большие ворота и через всю эту толпу простонародья, от которой только шум и дурной запах. А когда брат женится и у нас с ним будут дети, то нам самим понадобятся передние дворы.

Ван Лун посмотрел на сына, стоявшего перед ним в красивой одежде, и, закрыв глаза, проворчал, сильно затянувшись трубкой:

– Ну, чего тебе, чего еще?

Молодой человек видел, что он уже надоел отцу, но сказал упрямо, слегка повысив голос:

– Я говорю, что нам нужны передние дворы и нам нужно все, что подобает семье с такими деньгами и с такой хорошей землей, как у нас.

Тогда Ван Лун проворчал, не выпуская трубки изо рта:

– Земля моя, а ты к ней ни разу не приложил рук.

– Отец мой! – закричал молодой человек, – Ты сам хотел, чтобы я стал ученым, а когда я стараюсь вести себя, как подобает сыну землевладельца, ты бранишь меня и хочешь сделать из нас с женой каких-то батраков.

И молодой человек отвернулся стремительно, сделав вид, что хочет разбить голову об искривленную сосну, которая росла посреди двора.

Ван Лун испугался, как бы молодой человек не повредил себе, потому что он всегда был горячего нрава, и закричал:

– Делай как хочешь, делай как хочешь, только оставь меня в покое!