Перл Бак – Земля (страница 44)

Так, облачившись в траур и громко плача, они направились к могилам, и за ними шли пешком Чин и работники в белых башмаках. И Ван Лун стоял у готовых могил. Гроб О Лан принесли из храма и поставили на землю, так как сначала должны были похоронить старика. И Ван Лун стоял и смотрел, и горе его было суровое и холодное: он не плакал, как другие, и на глазах у него не было слез, потому что он думал, что нельзя изменить того, что случилось, и нельзя сделать ничего, кроме того, что он уже сделал.

Но когда гробы засыпали землей и заровняли могилы, он молча отвернулся, отослал носилки и пошел домой один. И из нависшего над ним мрака ясно выделялась только одна мысль и терзала его, и была она вот о чем: его мучило, что он отнял жемчужины у О Лан в тот день, когда она стирала белье на пруду, и он был не в силах видеть их снова в ушах Лотоса.

И, подавленный мрачными мыслями, он шел один и говорил себе: «Там, в моей земле, похоронена первая, лучшая половина моей жизни, и даже больше. Словно половину меня самого похоронили там. И теперь у меня в доме пойдет совсем другая жизнь».

И вдруг слезы выступили у него на глазах, и он вытер их тыльной стороной руки, как делают дети.

Глава XXVII

За все это время Ван Лун почти не думал об урожае: так он был занят свадьбой и похоронами. Но однажды Чин пришел к нему и сказал:

– Теперь, когда радость и горе прошли, мне надо поговорить с тобой о земле.

– Тогда говори, – ответил Ван Лун. – За эти дни я почти не вспоминал о своей земле, разве только для того, чтобы похоронить в ней умерших.

Чин помолчал несколько минут из почтения к словам Ван Луна, а потом сказал тихо:

– Пусть небо избавит нас от этого, но, кажется, в этом году будет такое наводнение, какого еще не бывало, потому что вода выходит из берегов, хотя лето еще не пришло и реке не время разливаться.

Ван Лун сказал решительно:

– Я еще никогда не видел добра от старика на небесах. Сколько ему ни зажигай курений, он все злится. Пойдем посмотрим землю.

И он встал.

Чин был боязливый и робкий человек, и как бы плохи ни были времена, он не осмеливался обвинять небеса, как Ван Лун. Он говорил только: «Небо этого хочет» – и покорно встречал наводнение и засуху.

Не так относился к этому Ван Лун. Он вышел в поле, прошелся по разным участкам и увидел, что все было так, как говорил Чин. Все участки вдоль рва и каналов, купленные им у старого господина из дома Хванов, были мокры и илисты от полой воды, просачивавшейся снизу, и пшеница на этих участках пожелтела от сырости.

Ров стал похож на озеро, а каналы – на реки, быстрые и бурлящие маленькими водоворотами, и хотя еще не было летних дождей, даже дураку было видно, что в этом году будет сильное наводнение и мужчины, женщины и дети снова будут голодать. Ван Лун торопливо обходил свои поля, и Чин безмолвной тенью следовал за ним, и они вместе смотрели, на каком поле можно посадить рис и какое поле будет под водой еще до посадки риса. И, смотря на каналы, уже выходящие из берегов, Ван Лун бранился и говорил:

– Теперь старик на небесах будет доволен, когда увидит, что люди тонут и умирают с голоду, – а ему, проклятому, только этого и надо.

Он говорил это громко и сердито, и Чин задрожал и сказал:

– Даже если так, все же он выше нас всех, и лучше не говорить этого, хозяин.

Но Ван Лун стал неосторожен, после того как разбогател, и сердился, не стесняясь, когда вздумается, и по дороге домой бранился, думая о том, что вода зальет его землю и будущий урожай.

И все случилось так, как предвидел Ван Лун. Река на севере прорвала плотины, сначала самые дальние. И когда люди увидели, что случилось, они поспешно начали собирать деньги на починку плотин, и каждый давал, что мог, потому что в общих интересах было держать реку в границах. Потом деньги доверили окружному судье, человеку новому, который только что приехал. Этот судья был человек бедный и никогда в жизни не видел столько денег; он только что добился своей должности благодаря щедрости отца, который собрал все свои деньги и занял сколько мог, чтобы купить место для сына и через него нажить состояние для семьи. Когда река прорвалась снова, люди с воем и шумом сбежались к дому судьи, так как он не сделал того, что обещал, и не починил плотин, и он убежал и спрятался, потому что он истратил деньги на свои нужды, целых три тысячи серебряных монет. И народ с воем ворвался в его дом, требуя его жизни в уплату за то, что он сделал; и когда он понял, что его убьют, он выбежал, бросился в воду и утонул, и тогда народ успокоился. Но деньги все же пропали, а река прорвала еще одну плотину и еще одну, пока не разлилась на просторе, захватив сколько хотела места, а потом смыла и самые стены, и никто не мог бы сказать, где были раньше плотины в этой стране. И река вышла из берегов и разлилась, словно море, над хорошей пахотной землей, и посевы пшеницы и всходы риса очутились на дне этого моря.

Одна за другой деревни превратились в острова, и люди смотрели, как поднимается вода, и когда она подходила к самому порогу, они связывали столы и кровати, клали на них двери домов и на эти плоты складывали одеяла и одежду и сажали жен и детей. И вода хлынула в дома и размыла земляные стены, и они развалились и растаяли в воде, как будто бы их и не было. И вода на земле притягивала воду с неба, и лились дожди, словно земля томилась жаждой. Дожди лились беспрестанно день за днем.

Ван Лун сидел на пороге и смотрел на разлив, который был еще довольно далеко от его дома, построенного на высоком холме. Но он видел, что вода покрывает его землю, и следил, как бы она не размыла свежих могил; но этого не случилось, хотя желтые, насыщенные глиной волны жадно лизали холм.

В этом году на полях ничего не родилось, и повсюду люди умирали с голоду. Некоторые уехали на юг, а другие, более смелые и злые, присоединились к шайкам бандитов, заполнившим всю округу. Эти шайки пытались даже осадить город, так что горожане держали все ворота в городской стене на запоре, кроме одних маленьких ворот, которые назывались «Западные водяные ворота» и охранялись солдатами и тоже запирались на ночь. И кроме тех, кто грабил, и тех, кто уехал на юг работать и просить милостыню, как уезжал когда-то Ван Лун с отцом, женой и детьми, были другие – старики, бессильные, робкие и бездетные, как Чин, они остались и голодали, и ели траву и листья, которые отыскивали на холмах, и многие из них умирали на суше и тонули в воде.

Тогда Ван Лун понял, что стране грозит голод, какого ему еще не приходилось видеть, потому что вода не спала вовремя для посева озимой пшеницы, и на будущий год не могло быть урожая. И он следил за своим домом и за расходом денег и пищи и ссорился с Кукушкой из-за того, что она покупала мясо в городе, и радовался наводнению, – вода разлилась между его домом и городом, и она не могла больше ходить на рынок, когда вздумает, потому что лодки спускались на воду только по его приказу, и Чин слушался его, а не Кукушку, хотя она и была бойка на язык.

Когда наступила зима, Ван Лун запретил продавать или покупать что бы то ни было без своего приказа и бережно расходовал запасы. Каждый день он выдавал невестке припасы, какие нужны были для дома, и выдавал Чину то, что следовало работникам, хотя ему тяжело было кормить праздных людей, так тяжело, что когда наступили зимние холода и вода замерзла, он велел своим работникам отправляться на юг и там просить милостыни или работать там до весны.

Только Лотосу он давал потихоньку сахар и масло, потому что она не привыкла к лишениям. Даже на Новый год они ели только рыбу, которую сами наловили в озере, и мясо свиньи, которую закололи на скотном дворе.

Ван Лун был вовсе не так беден, как желал казаться, потому что у него было спрятано серебро в стенах той комнаты, где спал его сын с женой, хотя ни сын, ни невестка об этом не знали, и кувшин с серебром и даже золотом был спрятан на дне озера, за ближним полем, и серебро было зарыто между корней бамбука, и у него было прошлогоднее зерно, которого он не продал на рынке, и его домашним нечего было опасаться голодной смерти.

Но кругом люди умирали с голоду; а он еще не забыл, как кричали когда-то голодные у ворот большого дома, и знал, что многие ненавидят его за то, что у него есть еще запасы для себя и детей, и он держал ворота на запоре и не пускал чужих. Все же он очень хорошо знал, что и это не спасло бы его в такое время, когда повсюду царит беззаконие и рыщут шайки бандитов, если бы не дядя. Ван Лун хорошо знал, что если бы не власть его дяди, то его дом разграбили бы и унесли бы все запасы, и деньги, и женщин. И потому он был вежлив с дядей, и с сыном дяди, и с его женой, и все трое жили, словно гости, у него в доме, и пили чай раньше других, и раньше других опускали палочки в чашки с едой.

Все трое очень хорошо видели, что Ван Лун их боится, и стали держаться надменно, требовать то того, то другого и жаловались на пищу и питье. Больше всех недовольна была старуха, потому что ей не хватало тонких блюд, какие она ела на внутреннем дворе, и она жаловалась мужу, и все трое жаловались Ван Луну.

Ван Лун видел, что хотя сам дядя стареет и становится ленив и равнодушен и не стал бы утруждать себя жалобами, если бы его оставили в покое, но сын с женой подстрекают его. И однажды, стоя у ворот, Ван Лун услышал, как они вдвоем убежали старика: