Перл Бак – Земля (страница 20)

И он не видел выхода, о котором сосед говорил: «Есть выход, если богачи слишком богаты».

Глава XIV

Весна была в полном разгаре. Тем, кто просил милостыню, теперь можно было ходить по холмам и кладбищам и выкапывать коренья, одуванчики, которые пустили нежные ростки, и не нужно было, как раньше, красть овощи по чужим огородам. Толпа оборванных женщин и детей каждый день выходила из шалашей с кусками жести, острыми камнями, ножами и корзинами, сплетенными из бамбука и расщепленных тростинок, и искала на лугах и по краям дорог пищи, чтобы не выпрашивать ее и не платить за нее денег. И каждый день О Лан и оба ее сына отправлялись с этой толпой. Но мужчина должен работать, и Ван Лун работал по-прежнему, хотя долгие теплые дни, и солнце, и мимолетные дожди будили в нем тоску и недовольство. Зимой все работали и молчали, стойко перенося и холод, и снег, и лед под ногами, обутыми в соломенные сандалии, с наступлением темноты возвращались в шалаши, молча съедали выпрошенную или заработанную дневным трудом пищу и ложились вповалку, засыпали тяжелым сном – мужчины, женщины и дети – и во сне наверстывали силы, которых не могла дать плохая и скудная пища. Так было в шалаше Ван Луна, и он хорошо знал, что так было и во всех других шалашах.

Но с приходом весны то, что накопилось в сердце обитателей шалашей, начало искать выхода в словах. По вечерам, когда сумерки медленно спускались на землю, они выходили из шалашей и беседовали. Ван Лун видел то одного, то другого из соседей, которых он не знал зимой. Если бы О Лан любила пересказывать все мужу, он узнал бы, что один бьет жену, а у другого все щеки изъедены проказой и что третий – вожак воровской шайки, – но она только спрашивала и скупо отвечала на вопросы, а в остальное время молчала. И Ван Лун нерешительно становился поодаль и робко прислушивался к разговору.

У большинства из этих оборванцев не было ничего, кроме выпрошенного и заработанного за день, и Ван Лун всегда сознавал, что он не такой, как они: у него есть земля, и она ждет его возвращения. Другие думали о том, как бы завтра съесть кусочек рыбы, или о том, как бы полодырничать или поставить на кон два медяка, потому что для них все дни были одинаково тяжелы и полны нужды, а мужчине иногда нужен азарт, как бы трудно ему ни жилось. Но Ван Лун все думал о своей земле и придумывал, как бы ему вернуться к ней. Он родился крестьянином и не может жить полной жизнью, если не чувствует земли под ногами, не идет за плугом в весеннее время и не держит в руках косы во время жатвы. Он слушал, стоя поодаль от других, потому что в сердце его таилась мысль о земле, доброй земле его отцов, и плодородной полосе риса, которую он купил в большом доме. Они говорили, эти люди, только о деньгах; сколько они заплатили за локоть материи, и сколько они заплатили за маленькую рыбку в палец длиной, и сколько они зарабатывают в день, и, наконец, что они стали бы делать, если бы у них были те деньги, которые лежат в сундуках у богачей за стеной. Каждый день разговор кончался так:

– Вот если б у меня было золото, которое у него есть, или серебро, которое он носит в поясе, и если б у меня были жемчуга, которые носят его наложницы, или рубины, которые носит его жена!..

И когда Ван Лун спросил, что бы они сделали, если бы у них все это было, Ван Лун услышал в ответ, как бы они стали сладко есть и мягко спать, и как бы они стали играть в том или другом чайном доме, и каких красивых женщин купили бы, чтобы тешить свою похоть, – прежде всего, как бы они бросили работать и равнялись бы с богачами за стеной, которые никогда не работают.

Тогда Ван Лун неожиданно воскликнул:

– Если бы у меня было золото, и серебро, и драгоценные камни, я купил бы на них землю и пахал бы ее, чтобы она принесла хороший урожай!

Тут все обернулись и дружно накинулись на него:

– Вот длиннокосый деревенский олух! Ничего-то он не понимает в городской жизни и в том, что можно сделать с деньгами. Он все по-прежнему будет работать и ходить, как раб, за ослом или быком.

И каждый из них чувствовал, что он более достоин богатства, чем Ван Лун, потому что лучше знает, как тратить деньги.

Но это не изменило мыслей Ван Луна. Он только сказал про себя, а не вслух, чтобы не слышали другие: «И все-таки я потратил бы золото, и серебро, и драгоценные камни на хорошую плодородную землю».

И с каждым днем все нетерпеливее ждал он возвращения к земле.

Вечно занятый мыслями о своей земле, Ван Лун видел словно во сне все, что происходило ежедневно вокруг. Все необычное он принимал покорно, не спрашивая, почему это так, знал только, что в такой-то день случилось такое-то событие. Были, например, бумажки, которые люди раздавали на улицах направо и налево: даже и ему совали иногда. Ван Лун ни в молодости своей, ни после не выучился разбирать буквы на бумаге, и поэтому ничего не мог понять в листках, которые были покрыты черными значками и наклеены на городские ворота или на стены и которые продавали целыми охапками, а то и раздавали даром. Два раза и ему дали такую бумажку. В первый раз ее дал иностранец, похожий на ту чужеземку, которую ему пришлось везти однажды в рикше; только тот, кто дал ему бумагу, был мужчина, очень высокого роста и тощий, как дерево, иссушенное жестокими ветрами. У него были голубые, как лед, глаза и волосатое лицо, и когда он давал бумажку Ван Луну, было видно, что руки у него красные и тоже волосатые. У него был длинный нос, выдававшийся между щек, словно нос между боками лодки, и хотя Ван Лун и боялся брать что-нибудь из его рук, но еще больше боялся отказаться, видя его необыкновенные глаза и страшный нос. Он взял листок и, когда он набрался храбрости и посмотрел на него уже после того, как иностранец ушел, то увидел, что на листке был нарисован человек с белой кожей, висящий на деревянном кресте. На нем не было одежды, только повязка на бедрах, и видно было, что он уже умер, потому что голова у него опустилась на плечо и глаза были закрыты. Ван Лун смотрел на картинку с чувством страха и возрастающего интереса. Внизу стояли буквы, но он не мог их прочесть. Вечером он принес картинку домой и показал ее старику. Но старик тоже не умел читать, и все они стали спорить, что она значит, – Ван Лун, старик и оба мальчика. Мальчики кричали с восторгом и страхом:

– Смотри, у него из бока течет кровь!

А старик сказал:

– Наверное, это был очень дурной человек, если его повесили так.

Ван Лун боялся картинки и долго думал, для чего иностранец дал ее ему: может быть, кого-нибудь из братьев этого иностранца повесили таким образом и другие братья хотели отомстить за него? Поэтому он старался не ходить по улице, где встретил того человека, а через несколько дней, когда про листок забыли, О Лан взяла его и вместе с разными обрывками бумаги, подобранными на улице, вшила в подошву башмака, чтобы она была крепче.

А в следующий раз бумажку дал горожанин, хорошо одетый молодой человек, который громко говорил, раздавая листки прохожим, толпившимся вокруг него, как и вокруг всего нового и необычного, что происходит на улице. На этом листке тоже были кровь и смерть, только мертвец был на этот раз не белокожий и бородатый человек, а такой же, как Ван Лун, – желтый, худой, черноволосый и черноглазый, в рваной синей одежде. На мертвое тело наступил ногой здоровенный толстяк и, держа в руке длинный нож, наносил ему удар за ударом. Было жалко смотреть на все это, и Ван Лун долго не мог отвести глаза от картинки. Ему хотелось понять, что означают буквы внизу. Он обернулся к стоящему рядом человеку и спросил:

– Может быть, ты знаешь буквы и можешь объяснить мне, что это значит?

Человек ответил:

– Молчи и слушай молодого учителя: он нам все объяснит.

Ван Лун стал слушать и услышал то, чего ему до сих пор не приходилось слышать.

– Мертвец – это вы сами, – объяснил молодой учитель, – а убийца, который все еще ударяет ножом, даже тогда, когда вы мертвы и не чувствуете этого, – богатые и капиталисты. Они наносят вам раны даже после смерти. Вы бедны, вас попирают ногами, – и это потому, что богатые все захватили себе.

Ван Лун знал очень хорошо, что до сих пор в своей бедности он винил небо, которое не посылало вовремя дождя или посылало дождь и никак не могло его остановить. Когда солнца и дождя было вдоволь, для того чтобы зерно пустило в земле росток и принесло полный колос, он не считал себя бедным. Поэтому он насторожился и приготовился слушать дальше о том, что может сделать богатый человек, если небо не пошлет вовремя дождя. И наконец, когда молодой человек все говорил и говорил и ничего об этом не сказал, Ван Лун осмелел и спросил:

– Господин, разве богатые, которые угнетают нас, могут послать дождь, чтобы я мог обрабатывать землю?

На это молодой человек обернулся к нему и презрительно ответил:

– До чего ты невежествен, ты, до сих пор не остригший косу! Никто не может послать дождь, – но какое это имеет отношение к нам? Если богатые поделятся с нами, то не все ли будет равно, есть дождь или нет, раз у всех будут деньги и пища?

Тут среди слушателей поднялся крик, но Ван Лун недовольно отвернулся в сторону. Да, все это так, но остается земля. Деньги можно истратить, пищу съесть, и если не будет вдоволь солнца и дождя, то снова начнется голод. Тем не менее он охотно взял листки, которые сунул ему молодой человек, помня, что О Лан всегда не хватает бумаги для стелек. И, придя домой, он отдал ей листки и сказал: