Перл Бак – Сыновья (страница 23)

– Нужно дать им отдохнуть дня три, угостить их и раздать понемногу серебра в награду.

Ван Тигр вскочил и крикнул:

– Покажи мне, кто это говорит об отдыхе, и я всажу ему заряд в спину!

Но человек с заячьей губой отвел его в сторону и зашептал миролюбиво:

– Нет, нет, господин мой, не говори так. Перестань гневаться. Твои солдаты сердцем – сущие дети, и ты не поверишь, какая у них явится сила, если впереди их будет ждать какая-нибудь маленькая радость, хотя бы даже такая пустячная награда, как добрый кусок мяса, кувшин молодого вина или день отдыха и игра в кости. Они просты сердцем, их легко обрадовать и нетрудно огорчить. Глаза души у них закрыты, а твои открыты, Господин мой, и видят дальше, чем на день вперед.

Человек с заячьей губой стоял в полосе слабого лунного света, потому что за время их похода народилась новая луна, и теперь снова было полнолуние, и в этом свете он казался особенно безобразным. Но Ван Тигр испытал его не раз и знал, что он человек разумный и надежный, и уже не замечал его раздвоенной губы, видел только его доброе, простое, загорелое лицо и преданные глаза – и верил ему. Да, Ван Тигр верил этому человеку, хотя и не знал, кто он такой, потому что тот никогда ничего о себе не рассказывал и, если очень настаивали, говорил только:

– Я родом издалека, и если бы даже я тебе сказал, как называется то место, ты все равно его не знаешь, – это очень далеко.

Ходили, однако, слухи, что он совершил преступление. Говорили, что у него была красивая жена, молоденькая женщина, которая не переносила его вида, и она завела себе любовника, а муж застал их вместе и убил. Так это было или нет, никто не знал, но верно было то, что он сразу привязался к Вану Тигру, и не было для этого другой причины, кроме того, что молодой человек был так горяч и красив, что его красота казалась каким-то чудом бедному уроду. И Ван Тигр чувствовал, что этот человек его любит, и ценил его выше всех других, потому что он пошел за ним не ради выгоды и не ради почестей, но ради этой необыкновенной любви, которая не требовала ничего, только бы быть рядом с Ваном Тигром. Ван Тигр полагался на его преданность и всегда прислушивался к его словам. И теперь Ван Тигр понял, что человек с заячьей губой опять прав; он подошел к усталым людям, которые, растянувшись, молча лежали в тени можжевеловых деревьев, и сказал гораздо ласковей обычного:

– Братья, мы совсем близко от моего родного города и от той деревни, где я родился, и в этих местах мне знакомы все пути и перепутья. Вы были отважны и неутомимы в эти тяжелые дни и ночи, и теперь я готовлю вам награду. Я поведу вас в деревни по соседству с моей родной деревушкой, но только не в нее, потому что там живут мои родные, и я не хочу их обижать. Я куплю и прикажу заколоть быков и свиней и зажарить гусей и уток, и вы наедитесь досыта. И вино у вас тоже будет; лучшее вино в стране делают здесь, – это крепкое, светлое вино и быстро опьяняет. И каждый из вас получит в награду по три серебряных монеты.

Тогда люди приободрились, встали и, смеясь, вскинули ружья на плечи, и в эту же мочь они дошли до города и миновали его, и Ван Тигр повел их в деревни, расположенные за его родной деревушкой. Там он остановился, выбрал четыре деревни и разместил в них солдат на постой. Но при этом он не так надменно держал себя, как другие генералы. Нет, на рассвете сам ходил от деревни к деревне, когда только еще начинали разводить огонь в печах, готовя завтрак, и дым крался из открытых дверей, разыскивал деревенских старшин и говорил им вежливо:

– Я заплачу за все серебром, и никто из моих людей не посмотрит на женщину, если она не свободна. Вы должны взять на постой двадцать пять человек.

Но несмотря на всю его вежливость, деревенские старшины были в отчаянии, потому что и раньше генералы давали слово платить и все-таки ничего не платили. И глядя искоса на Вана Тигра, они поглаживали бороды и шептались друг с другом у дверей, и наконец попросили у Вана Тигра задаток в знак того, что он, их не обманет.

Ван Тигр, не скупясь, раздавал серебро, потому что это были его земляки, и каждому из старшин он сунул в руку задаток, а перед уходом потихоньку сказал своим людям:

– Не забудьте, что эти люди – друзья моего отца, что здесь моя родина, и на вас здесь смотрят так же как на меня самого. Будьте вежливы, не берите ничего даром, и если кто-нибудь из вас тронет женщину, которая не свободна, то я его убью!

Видя, что он не шутит, солдаты обещали поступать, как он оказал, и громко призывали на себя всякие беды, если не исполнят этого. Когда всех солдат разместили по домам и приготовили им обед, он заплатил столько серебра, что недовольные взгляды крестьян сменились улыбками, и, покончив со всеми делами, он взглянул на племянников и сказал им грубовато и добродушно, радуясь, что снова вернулся на родину:

– Ну, племянники, отцы будут рады повидаться с вами, да и я отдохну за эти семь дней, потому что война у нас на носу.

И он повернул коня к югу и, не останавливаясь, проскакал мимо старого глинобитного дома, нарочно не подъезжая близко, а племянники ехали за ним на ослах. Так они достигли города, въехали в старые ворота и поскакали по улице к дому. И в первый раз за все эти месяцы слабая улыбка появилась на лице сына Вана Старшего, и он подгонял осла, торопясь домой.

XI

Семь дней и семь ночей пробыл Ван Тигр в большом городском доме, и братья угощали его, принимая как почетного гостя. Четыре дня и четыре ночи пробыл он во дворах старшего брата, и Ван Старший делал все, что мог, чтобы добиться его расположения. Но он умел занимать брата только тем, что сам считал удовольствием, – угощал его каждый вечер, водил в чайные дома, где поют и играют на лютнях, водил и в игорные дома. Казалось все же, что он скорее забавляет себя самого, чем брата, потому что Ван Тигр был странный человек. Он ел только для того, чтобы утолить голод, а после этого сидел молча, в то время как другие продолжали есть, и пил не больше, чем ему хотелось.

Да, он сидел молча за пиршественным столом, где люди веселились, ели и пили до того, что с них катился пот и приходилось снимать халаты, а некоторые даже выходили и выблевывали все, что съели, чтобы можно было и дальше есть с удовольствием. Но Вана Тигра ничто не соблазняло: ни тонкие супы, ни самое нежное мясо морских змей, которых продают по дорогой цене, потому что они встречаются редко и поймать их нелегко; не соблазняли его ни сладости, ни плоды, ни семена лотоса в сахаре, ни мед, нет, его не соблазняло все то, что люди охотно едят, как бы ни были переполнены их желудки.

И хотя он ходил со старшим братом в чайные дома, где бывают мужчины, чтобы забавляться женщинами, но и там сидел холодный и трезвый, не расстегиваясь и не снимая меча с пояса, и следил за всем своими черными глазами. Если он не казался недовольным, то и доволен тоже не был и, по-видимому, не отличал ни одной из певиц, какой бы у нее ни был хороший голос и красивое лицо, хотя не одна из них заглядывалась на него; их привлекала его суровая красота и сила, и стараясь пленить его, они останавливали на нем долгие, томные и нежные взгляды, и даже подходили и обнимали его своими маленькими ручками. Но он сидел по-прежнему прямо и неподвижно и смотрел на все одинаково равнодушным взглядом, и губы его были по-прежнему сурово сжаты, а если он и говорил что-нибудь, то не такие слова, к каким привыкли красивые женщины: «По-моему, это пенье – какая-то сорочья стрекотня!»

И как-то раз, когда одна из певиц, маленькая и нежная, с накрашенными пухлыми губками, прощебетала свою песенку, не сводя с него глаз, он крикнул: «Мне это надоело!» – встал и вышел, и Вану Старшему пришлось уйти вместе с ним, хотя ему до смерти не хотелось бросать такое веселье.

Правда, у Вана Тигра, как и у его матери, речь была скупая и отрывистая, он никогда не говорил лишнего, и все слова его были резки и правдивы, и те, кто говорил с ним хоть раз, боялись каждого движения его губ.

Так он заговорил в тот день, когда жене Вана Старшего вздумалось прийти и заставить его сказать хоть слово в похвалу ее второму сыну. Она вошла в комнату, где Ван Тигр пил чай, а Ван Старший сидел за маленьким столиком и пил вино. Она вошла маленькими шажками, притворно скромничая и благопристойно опустив глаза, с поклонами и улыбками, и ни разу не посмотрела на мужчин, хотя, как только она вошла, Ван Старший торопливо утерся рукавом и налил себе в чашку чаю вместо горячего вина, которое стояло перед ним в оловянном кувшине.

Она вошла с горестным видом, покачиваясь на маленьких ножках, и села местом ниже, чем ей полагалось по праву, хотя Ван Тигр встал и попросил ее пересесть на другое место, выше. Но невестка сказала слабым и томным голосом, каким теперь говорила всегда, если только не забывала об этом, рассердившись:

– Нет, нет, я знаю свое место, шурин, я слабая и недостойная женщина. Если бы я и забыла об этом, то муж мой напомнил бы мне, – ведь он многих женщин считает лучше и достойней меня.

Она искоса посмотрела на Вана Старшего, и тот весь покрылся испариной и пробормотал нерешительно:

– Что ты, госпожа, когда же это было…

И он начал перебирать в уме, не сделал ли он за последнее время что-нибудь неприятное ей, о чем она могла проведать. Правда, он разыскал маленькую и жеманную певицу, которая так ему понравилась на одном празднике, часто навещал ее, платил ей жалованье и собирался даже подарить ей денег и поселить где-нибудь в городе, как делают многие, когда не желают брать еще одну женщину во дворы и все же она настолько нравится, что хочется удержать ее для себя одного, хотя бы на время. Но с этим делом не было еще покончено, потому что у девушки была жива мать, такая жадная старая ведьма, что никак не соглашалась уступить дочь за ту цену, какую давал Ван Старший. Он подумал, что жена еще не могла об этом проведать, так как дело все еще не кончено, и, утерев лицо рукавом, отвел глаза в сторону и начал громко прихлебывать чай.