Перл Бак – Дом разделенный (страница 38)

– Ваш отец пригласил меня сегодня посетить место религиозного поклонения вместе с вашей семьей.

Мэри ответила угрюмо, с беспокойством вглядываясь в его лицо:

– Я знаю, что он вас приглашал. Войдете? Мы почти готовы.

И Юань вновь вошел в дом, где в прошлый раз ему оказали столь радушный прием. Однако сегодня дом уже не показался ему таким гостеприимным. В камине не горел огонь, как тем вечером, и в окна лился резкий холодный осенний свет. Было видно, что коврики на полу и обивка мебели сильно потерты. То, что в свете огня и ламп казалось просто темным, уютным и обжитым, теперь выглядело изношенным, старым и требующим обновления.

Впрочем, старый учитель и его жена встретили Юаня с прежним радушием. Они оделись скромно, как подобало для молитв, и старик сказал:

– Я очень рад, что ты пришел! Я больше не уговаривал тебя, потому что не хотел слишком давить.

А его жена добавила:

– Но я молилась! Я молила Господа, чтобы он привел вас к нам. Я молюсь о вас каждый день, мистер Ван. Если Господь ответит на мои молитвы, как я буду рада и горда, когда вы…

Тут старую комнату пронзил чистый и светлый, как солнечный луч, голос дочери – приятный и не лишенный доброты голос, но очень резкий, отточенный и чуть более холодный, чем прежде:

– Ну что, идем? Служба скоро начнется, а нам еще ехать.

Она вывела всех на улицу и села за руль машины, на которой они собирались ехать в церковь. Старшие устроились на заднем сиденье, а Юаня она усадила впереди, рядом с собой, однако за всю дорогу, вертя руль туда-сюда, не сказала ему ни слова. Юань, соблюдая приличия, тоже не заговаривал с Мэри и даже не смотрел на нее, разве только случайно, когда хотел разглядеть что-то необычное за окном. Подмечая мельком выражение ее лица, он видел, что на нем нет ни улыбки, ни света. Оно было серьезное, почти печальное; точеный крупный нос, чуть поджатые губы, округлый подбородок над меховой оторочкой воротника; серые глаза смотрели только вперед, на дорогу. Сейчас, когда она сидела так прямо и молчаливо, ловко и быстро вращая руль, Юань даже немного боялся ее. Она казалась совсем не той, с кем он легко и свободно беседовал пару дней назад.

И вот они подъехали к большому зданию, к которому стекались многие мужчины, женщины и дети. Вместе с ними они вошли и сели на скамью; Юань сел между старым учителем и его дочерью. Он с невольным любопытством разглядывал все вокруг, потому что посещал такой храм второй раз в жизни. У себя на родине он часто видел храмы, но они были для простого неученого народа и для женщин, а Юань никогда не поклонялся ни одному богу. Пару раз он из любопытства входил туда и разглядывал храмовое убранство, и прислушивался к низкому предостерегающему гулу большого колокола, в который ударяли священники в серых халатах, и с презрением глядел на них, ибо его учитель говорил, что эти священники – злые и невежественные люди, наживающиеся на простом народе. Потому Юань никогда не поклонялся богам.

Очутившись в иностранном храме, он принялся внимательно смотреть и наблюдать. То было жизнерадостное место, и сквозь длинные узкие окна лилось сентябрьское солнце. Большие столпы света падали на цветы на алтаре, на пестрые одежды женщин, на лица людей, в основном немолодых, отмеченные разными чувствами. Затем по воздуху поплыла музыка. Она лилась из неизвестного источника и поначалу была очень тихой, но постепенно становилась все громче и мощнее, и вот уже сотрясала сами стены и воздух храма. Юань завертел головой в поисках источника музыки и увидел рядом старого учителя со склоненной головой, закрытыми глазами и радостной, восторженной улыбкой на устах. Юань огляделся и увидел много других людей, склонивших голову в похожем благоговейном молчании, и стал гадать, как следует поступить в таких обстоятельствах ему самому. Однако, взглянув на Мэри, он увидел ее в той же позе, что и за рулем автомобиля: она сидела с прямой спиной, гордо подняв подбородок, и смотрела куда-то вдаль. Глядя на нее, Юань решил, что и ему можно не склонять головы перед неизвестными богами.

Потом он вспомнил слова старого учителя о том, что его народ черпал силу в религии, и стал наблюдать за окружающими, пытаясь понять, в чем же заключается эта сила. Но увидеть ее было не так-то просто. Ибо когда громкая торжественная музыка вновь заиграла тихо, а потом и вовсе спряталась обратно в свое пристанище, на помост вышел священник в длинных одеждах и стал произносить некую речь, а остальные почтительно слушали. Юань приметил, что некоторые прихожане больше внимания уделяют одежде соседей, их лицам и прочим мелочам вокруг, но старый учитель с женой слушали священника очень внимательно, а Мэри, чей взгляд по-прежнему был устремлен вдаль, все это время ничуть не менялась в лице, и Юань не мог понять, слушает она или нет. Вновь и вновь начинала звучать музыка, и раздавались молитвы, которых Юань не понимал, и священник в длинных одеждах читал прихожанам проповедь, заглядывая то и дело в раскрытую перед ним большую книгу.

Все это Юань слушал, и слова священнослужителя с добрым лицом казались ему добрыми и безобидными. Тот призывал своих соотечественников к доброте, воздержанию и послушанию – словом, говорил все то, что говорят священники по всему миру.

Закончив, он велел собравшимся склонить головы, а сам в это время вознес молитву богу. И вновь Юань осмотрелся, гадая, что ему делать, и вновь увидел, что пожилой учитель с женой благоговейно склонились в молитве, а молодая женщина рядом с ним сидит, гордо вскинув голову, и потому он тоже не склонился. Он смотрел во все глаза и ждал, что священник вот-вот покажет прихожанам какой-нибудь образ, поскольку люди, склонившие головы, готовы были поклоняться богу. Но священник ничего не показывал, никаких богов Юань не увидел, и через некоторое время, когда священник закончил речь, люди зашевелились, встали и разошлись по домам, и Юань тоже вернулся к себе домой, ничего не поняв из увиденного и услышанного. Яснее всего у него перед глазами стоял образ гордой девушки, отказавшейся склонить голову перед богом.

Однако благодаря тому дню жизнь Юаня приняла новый оборот. Как-то раз он вернулся домой с поля, на котором сеял озимую пшеницу в ряды различной глубины, чтобы потом сравнить результаты, и увидел на столе письмо. Письма были большой редкостью в жизни Юаня на этой чужой земле. Раз в три месяца он находил на столе письмо от отца. Начертанные на бумаге иероглифы всякий раз складывались в одно и то же послание: Тигр поживает хорошо, но до весны будет отдыхать, а уж потом отправится в очередной военный поход. Юаню следует прилежно учиться всему, что он желает узнать, а потом без промедлений возвращаться домой, как только выйдет срок его обучения, поскольку он – его единственный сын и наследник. Еще Юаню иногда приходили письма от госпожи, матери Ай Лан, – спокойные и добрые письма о ее делах и заботах, о том, что Ай Лан пора выходить замуж, и та уже трижды была обещана, причем всякий раз выбирала жениха сама, но потом своевольно разрывала помолвку. Своеволие Ай Лан вызывало у Юаня легкую улыбку; после таких рассказов госпожа всегда добавляла, как бы себе в утешение: «Зато на Мэй Лин можно положиться. Я взяла ее к нам в дом, и она учится всему так охотно, и делает все так хорошо, и наполнена таким естественным чувством правильности, что порой я вижу родную дочь в ней, а не в Ай Лан».

Вот таких писем Юань мог ждать, да еще раз или два ему приходили послания от Ай Лан – на родном языке вперемешку с иностранным, полные своевольных намеков, игривых угроз, требований привезти ей ту или иную западную безделушку, а желательно и западную невестку. Шэн писал очень редко, и рассчитывать на его письма не приходилось. Юань с грустью сознавал, что его жизнь была наполнена всем, чем должна быть наполнена жизнь молодого человека с красивым телом и умением красиво говорить, которого иностранное происхождение делало лишь еще более привлекательным в глазах тех горожан, что неустанно и всюду искали новых и необычных впечатлений.

Однако это письмо было другим. Белый прямоугольный конверт лежал на столе, и на нем было отчетливо выведено черным имя Юаня. Юань открыл письмо, оно оказалось от Мэри Уилсон. Вот оно, ее имя, крупными и ровными буквами внизу, написанное энергичной и умелой рукой – совсем не похоже на хозяйкины каракули, которыми та ежемесячно подписывала счета. В письме Мэри просила Юаня прийти к ней домой по особому поводу в любой удобный час, поскольку той, что пишет эти строки, нет покоя со дня, когда они вместе ходили в церковь, и она должна сказать Юаню нечто, оставшееся невысказанным тогда, и освободиться наконец от этого бремени.

Юань в великом замешательстве надел свой лучший темный костюм, смыл с тела следы земли и в тот же вечер, сразу после ужина отправился к Уилсонам. Когда он уходил, хозяйка крикнула ему вслед, что днем оставила у него на столе письмо от одной леди: уж не к ней ли он намылился? Вся компания дружно загоготала, и громче всех смеялась юная хозяйкина дочь. Юань промолчал. Его разозлило, что грубый смех связан с именем Мэри Уилсон – она слишком благородна, чтобы такие люди его поминали. В сердце Юаня вспыхнул гнев на этих людей, и он дал себе зарок, что никто впредь даже не услышит от него ее имени. Ему было горько, что, идя к ней, он вынужден вспоминать чужие гадкие взгляды и смех.