Пер Валё – Рейс на эшафот (страница 34)

— Смею, потому что это правда. Оке не был на службе ни в тот понедельник, когда его убили, ни в субботу. И вообще у него было много отгулов в октябре и в первые две недели ноября.

Она молча смотрела на него.

— Это факт, — сказал Кольберг. — И еще одно я хотел бы знать: имел ли он привычку носить при себе пистолет, когда не был на службе?

Прошла почти минута, прежде чем она ответила.

— Убирайся к чертям и прекрати мучить меня своей манерой допроса. Почему сюда не является сам руководитель расследования собственной персоной? Мартин Бек?

Кольберг закусил губу.

— Ты много плакала.

— Нет. Я не привыкла плакать.

— В таком случае ответь мне. Мы должны помочь друг другу.

— Для чего?

— Для того чтобы схватить того, кто убил его. И тех, остальных.

— А зачем? — Минуту она сидела молча. Потом сказала так тихо, что он едва услышал ее: — Месть. Конечно. Почему бы и нет. Чтобы отомстить.

— Так он брал с собой пистолет?

— Да. Во всяком случае, часто.

— Почему?

— А почему бы Оке было и не брать его с собой? В конце-то концов, как оказалось, пистолет ему понадобился. Разве не так?

Кольберг не ответил.

— Хотя ему это и не помогло, — добавила она.

Кольберг снова промолчал.

— Я любила Оке.

Она сказала это ясным и уверенным голосом, глядя в какую-то точку над головой Кольберга.

— Оса?

— Да.

— Так, значит, он часто уходил из дому. Тебе неизвестно, чем он занимался. Нам тоже. Как ты думаешь, у него мог быть кто-нибудь? Другая женщина?

— Нет.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

— Откуда ты можешь знать об этом?

— Это никого не касается, кроме меня. Я знаю. — Она вдруг с изумлением посмотрела ему прямо в глаза. — Вы что же, считаете, что у него была любовница?

— Да. Мы вынуждены допускать такую возможность.

— Ну так можете перестать ее допускать. Это абсолютно исключено.

— Почему?

— Я уже сказала, что это никого не касается.

Кольберг забарабанил костяшками пальцев по столу.

— Ты уверена?

— Да. Абсолютно.

Он снова сделал глубокий вдох, как перед стартом.

— Оке интересовался фотографией?

— Да. С тех пор как он бросил футбол, она стала его единственным увлечением. У него было три фотоаппарата. Увеличитель стоит на крышке унитаза. В ванной. У него была там темная комната. — Она с удивлением посмотрела на Кольберга. — А почему ты спрашиваешь об этом?

Он подвинул к ней серый конверт. Она отложила зажигалку и дрожащими руками вытащила из конверта фотографии. Увидев первую же, она покраснела.

— Где… где ты взял их?

— Они лежали в его письменном столе на Вестберга-алле.

— Что? В письменном столе? — Она закрыла глаза и неожиданно спросила: — Кто из вас видел их? Все?

— Только три человека.

— Кто?

— Мартин, я и моя жена.

— Гюн?

— Да.

— Зачем ты показал ей?

— Потому что я шел сюда. Я хотел, чтобы она знала, как ты выглядишь.

— Как я выгляжу? Ну и как же мы выглядим? Оке и…

— Оке мертв, — почти беззвучно произнес Кольберг.

Она по-прежнему была пунцовой. У нее покраснело не только лицо, но даже шея и плечи. На лбу выступили мелкие капельки пота.

— Фотографии сделаны здесь, в этой квартире, — сказал Кольберг.

Она кивнула.

— Когда?

Оса Турелль нервно закусила губу.

— Три месяца назад.

— И должно быть, он сам снимал.

— Конечно. У него есть… было все необходимое. Автоматический спуск и штатив, или как он там называется.

— Зачем он делал это?

Она все еще была пунцовой и с испариной на лбу, но голос у нее стал тверже.

— Нам это казалось забавным.

— А почему он держал их в письменном столе? — Кольберг помолчал и добавил: — Дело в том, что у него в кабинете не было никаких личных вещей. Кроме этих фотографий.

Долгое молчание. Наконец она покачала головой и сказала: