Пенелопа Дуглас – Падение (страница 27)
Ее локоны даже не шевельнулись, когда она, вздернув подбородок, пристально посмотрела на меня.
– Что ж, вполне разумно. Но прежде тебе надо принять душ.
– Схожу в душ дома, – ответила я и пошла было к лестнице, собираясь обойти ее, но мать схватила меня за руку, и я съежилась.
– Ты и так дома, – произнесла она строго. – Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Пора возвращаться.
Я сглотнула. Вернуться домой? Страх разливался по телу, медленно пожирая меня часть за частью.
– Зачем? – в голосе послышалась неуверенность. Мне не хотелось возвращаться домой сейчас.
Она подняла брови с таким видом, словно я задала глупый вопрос.
– Потому что я отвечаю за тебя и должна приглядывать за тобой.
А две недели назад не должна была? Когда я в тебе действительно нуждалась?
– Почему именно сейчас? – с упреком сказала я.
И тут она влепила мне пощечину.
Голова дернулась вбок, слезы брызнули из глаз, и я схватилась за щеку, пылавшую от удара. Я должна была этого ожидать. Мне никогда не позволялось огрызаться.
– Теперь иди в душ, – приказала мать, и я услышала в ее голосе удовлетворение. – Причешись и сделай макияж, а потом поужинаешь со мной и моими друзьями.
Я зажмурилась. По щеке скатилась слеза. Мать обошла меня и, встав сзади, распустила мои наспех собранные волосы.
У нее все должно выглядеть безупречно снаружи, несмотря на то что внутри прогнило насквозь. Почему ее так сильно волновало, что о ней подумают другие? Неужели после пережитого горя, после того как она потеряла мою сестру – и моего отца тоже, – ей действительно становилось легче оттого, что мы создавали видимость идеальной семьи? Даже если на самом деле все было паршиво?
Я услышала ее недовольный вздох.
– Тебе нужно привести в порядок волосы. Сделаем тебе такую же челку, как у меня. Но… – Она снова встала передо мной и отняла мою руку от щеки. – На маникюр нет времени. Но вот к следующей неделе мы уж постараемся, чтобы ты была как новенькая.
Жалкая и беспомощная.
Мать продолжала говорить что-то о депиляции и окрашивании, но я сосредоточилась на словах Джекса, я цеплялась за них.
Я крепко зажмурилась. Кожа головы болела, когда мать одну за другой вытаскивала и пристально изучала пряди моих волос, возможно, в поисках секущихся концов.
Я потерла ладони, вспоминая, как на прошлой неделе держала грязную, огрубевшую руку Джекса в своей. Как она нравилась мне на ощупь. Как я хотела, чтобы это повторилось.
Жалкая и беспомощная.
Жалкая и беспомощная.
Жалкая и беспомощная.
– Хватит! – заорала я, почувствовав, как мать резко отстранилась и ахнула.
Развернувшись, я распахнула дверь, выскочила наружу и, отчаянно набрав воздуха в грудь, понеслась через двор.
Мать ничего не крикнула мне вслед. Она бы никогда не устроила спектакль на глазах у соседей.
Глава 8. Кейси
Я мерила шагами гостиную Тэйт, как животное в клетке, а Шейн смотрела на меня.
– Что случилось?
– Ничего, – пропыхтела я, большими пальцами потирая подушечки остальных четырех и набирая воздух в грудь, отчего вовсе не успокаивалась, а лишь распалялась еще сильнее.
– По тебе заметно.
Я остановилась и, повернувшись к ней, выпалила:
– Дневники. – В груди у меня все колотилось от… я не знала, отчего. От страха. От волнения. От гнева. – Ты должна пойти к моей матери и забрать мои дневники, – скомандовала я и снова зашагала.
– Нет, ты сама должна пойти к себе домой и забрать свои дневники. Ты знаешь, что у меня от твоей матери нервный тик.
Я едва слышала ее ворчание. Теперь я поняла, почему мне не хотелось возвращаться домой. Не потому, что я попала под арест. И не из-за матери. Причина была во мне.
Я терпела издевательство слишком долго, хотя давно должна была положить этому конец. Я позволяла ей говорить со мной вот так. Позволяла осуждать меня.
Я сама позволила всему этому случиться. Я ненавидела ее. Ненавидела отца. Ненавидела этот дом. Ненавидела эти бесконечные прихорашивания и занятия, которые мне навязывали.
Я ненавидела свою сестру.
На глазах навернулись слезы, и я остановилась, тяжело дыша. Моя пятилетняя сестра, которая меня не знала и которая не была безупречна. Будь она жива, она совершала бы ошибки и расплачивалась бы за них. Я ненавидела ее за то, что ей удалось всего этого избежать.
И ненавидела себя за такие мысли.
Она не избежала, просто умерла. У меня была возможность жить, а я завидовала своей сестре только потому, что ей больше не
Что со мной, черт возьми, не так?
Я вытерла слезы с щек, пока Шейн их не заметила. Неужели я настолько боялась жить? Рисковать? Быть другой, а не жалкой и беспомощной?
– Я же так расстроилась тогда, когда она запретила мне жить дома, – произнесла я, давясь слезами. – А теперь мне тошно, оттого что я там побывала.
– Джульетта, ну серьезно, – во взгляде Шейн читалась неподдельная тревога, – тебе нужно устроить с ней очную ставку. Напейся. Выскажи ей все в лицо. Наори на нее. Швырни в нее чем-нибудь. Она заслужила все это и даже еще что похуже.
Моя мать и ее племянница друг друга недолюбливали. На самом деле Сандра Картер, будучи скрытой расисткой, почти не общалась с сестрой и ее мужем. Мать бесило, что та вышла замуж не за белого мужчину, и она, хоть и не признавала этого, держала дистанцию и относилась к семье Шейн довольно высокомерно.
Она не брала в расчет, что папа Шейн был доктором, как и то, что он учился в Стэнфорде.
Моя стервозная мать терпеть не могла Шейн.
Почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота, я снова начала шагать по комнате, стараясь замедлить дыхание и успокоиться. Не сработало.
Меньше всего мне хотелось думать об этой женщине, а тем более увидеть ее снова.
– Мне нужны мои дневники, – прошептала я, но это прозвучало сродни молитве.
Будто они могут волшебным образом свалиться на меня с неба.
– Так пойди и забери их, – настойчиво произнесла Шейн.
Я покачала головой.
– О, разумеется.
Я стрельнула в Шейн взглядом.
– Как это понимать?
– Это значит, что ты трусиха, Джульет-та.
Она сознательно произнесла мое имя по слогам.
Я гневно посмотрела на нее.
– Отвали, – скомандовала я, показала ей средний палец, а потом развернулась и потопала наверх.