Пенелопа Дуглас – Невыносимая шестерка Тристы (страница 107)
Мы стоим за кулисами, в самом центре действия. Все актеры бегают по коридору, спешат накраситься, зашить дырки или найти потерянные пуговицы и расхаживают взад и вперед, повторяя свои реплики. Я прислоняюсь к стене, пытаясь собраться с мыслями. Стараясь отодвинуть Каллума и Клэй на второй план на следующие два часа, потому что это мое время. Я умоляла об этом четыре года, и я не позволю им отвлечь меня.
Лизбет разглядывает мое готическое черное пальто, черные кожаные брюки и ботинки.
— Теперь я даже вроде как хочу играть Меркуцио.
— Да, я тоже. — Мое сердце ничуть не успокаивается, меня тошнит. Кажется, у меня не получается направить чувства в нужное русло. Боже, я так нервничаю.
Лизбет улыбается, она гораздо спокойнее меня, ведь уже несколько раз выходила на сцену. Однако мне нужно это сделать, как бы сильно я этого ни боялась. Иначе как я могу рассчитывать на то, чтобы посвятить этому всю жизнь?
— Что ж, ни пуха ни пера, — желает она.
Я натянуто улыбаюсь, но слишком боюсь, что меня вывернет прямо здесь, если выдавлю хоть слово. Лизбет уходит, одетая в черные джинсы и развевающуюся белую крестьянскую блузку, черную военную куртку с золотыми пуговицами, ее длинные волосы рассыпаются по спине. Жаль, что я не могла переписать сценарий так же, как изменила декорации и костюмы, но можно заняться этим в другой раз.
Я проверяю телефон, будто смогу увидеть что-то от Клэй, но это не так: я все еще не разблокировала ее.
Возвращаясь обратно в гримерную, я прохожу мимо медсестры — Эви Леонг, исполняющей мою роль, — и убираю телефон, направляясь к занавесу. Приподняв защиту, я заглядываю в глазок и наблюдаю, как ставят дом, когда гаснет свет.
Начинает падать снег, вечная ночь, Нью-Йорк вырисовывается на горизонте на фоне Королевства, а мечи заменяются луками и элементами кунг-фу.
Аудитория затихает, рассказчица появляется на сцене с правой стороны, проходит мимо зрителей и заканчивает свой монолог как раз в тот момент, когда исчезает в левых кулисах. В театре темно, гремит гром, и молния сверкает за собором и небоскребами, когда семьи Монтекки и Капулетти входят в переполненный Центральный парк.
Самсон и Грегори подшучивают друг над другом. Самсон произносит:
— Так вот: всех мужчин из дома Монтекки я сброшу со стены, а всех девок — припру к стене.
Второй отвечает:
— Да ведь ссорятся-то наши хозяева, а мы — только их слуги.
— Это все равно, — отзывается Самсон. — Я покажу свое злодейство. Когда справлюсь с мужчинами, жестоко примусь за девок, всем головы долой!
Именно эта реплика впервые заставила меня подумать, что я хочу эту роль. Мне бы понравилось выйти на сцену и сыграть одного из самых загадочных мужских персонажей в постановке и показать им, что «слабый» пол не боится получить несколько порезов.
Но, стоя здесь и наблюдая за тем, как разворачивается пьеса, а мое появление все приближается, я чувствую себя совсем не так, как ожидала.
Меня даже больше не тошнит. Я еще раз выглядываю в зрительный зал и улыбаюсь, заметив, что мои братья сутулятся и явно скучают: Арми и Айрон спокойно сидят, а Трейс уже спит. Арми разбудит его, когда я выйду на сцену.
А потом задняя дверь открывается, и я вижу внушительную фигуру, которая заполняет весь проем, прежде чем дверь снова закрывается.
Мое сердце на мгновение замирает.
Но все же я не могу удержаться, чтобы снова не оглядеть толпу в поисках кого-то еще.
Гремят барабаны, Джульетта разговаривает с матерью о сегодняшнем бале, и, пока я наблюдаю за Лизбет в новом костюме, мне хочется, чтобы Клэй пришла на спектакль. Надеюсь, что она здесь, потому что мечтаю, чтобы она увидела это. Хочу, чтобы она гордилась мной.
Ромео и Бенволио выходят на сцену, и я делаю глубокий вдох, на мгновение закрыв глаза, мое сердце внезапно ускоряется в груди.
Клэй.
У меня кружится голова, и каким-то образом все слезы, гнев и горечь многолетней обиды и вырванного сердца проносятся вихрем, и впервые я понимаю, что Меркуцио совсем не динамичен. Он потерян. Ему не хватает того единственного, что дает тебе любовь, и именно поэтому ему нужен Ромео. Вот почему он защищает его. Меркуцио живет через него.
Ромео надо защитить любой ценой.
Теперь я это понимаю.
— Нет, милый друг, — восклицаю я, выходя на сцену, — ты должен танцевать.
Я смотрю в глаза своему другу, свет прожектора направлен на меня и следует за мной к нему, адреналин обжигает руки, что-то внутри указывает мне путь.
Сняв куртку со своего друга, я отбрасываю ее в сторону, пока Бенволио и другие гости бал-маскарада танцуют вокруг нас, но Ромео сопротивляется.
— О нет, — отказывается он.
Я привязываюсь к нему, своему верному спутнику, потому что Меркуцио обожает своего лучшего друга. Нуждается в нем.
Зрители смеются, когда я шучу и прыгаю вокруг, и я словно смотрю его глазами, печаль потери так очевидна, когда произношу его монолог о королеве Меб. Юмор и страсть Меркуцио всего лишь щит от боли.
И он дает возможность на мгновение заглянуть внутрь, прежде чем… снова закрывается. Занавес вновь опускается.
Слезы текут по моим щекам, я тяжело дышу, мои друзья тянут меня на бал, и я хватаю Ромео за руку, встречаясь с ним взглядом, чтобы мне никогда не пришлось смотреть на себя в зеркало.
Сцена заканчивается, мы уходим за кулисы, и я слышу, как в зале хлопают зрители, а мои братья одобрительно свистят.
— Ты была великолепна, — хвалит меня Кларк.
Но я не в силах поднять на него взгляд. Я с трудом сглатываю, мне начинает казаться, что сердце перестает помещаться в груди.
Я снова появляюсь перед зрителями для сцены бала, сцены с медсестрой, для моей битвы с Тибальтом… и моей смерти.
Я кричу, слезы текут по лицу, когда я падаю на пол, и Меркуцио наконец-то понимает, что все это оказалось напрасным. Он пытался защитить жизнь своего друга, но не сумел защитить собственное счастье. Он сам все испортил. Просто домино в трагедии — Меркуцио не смог увидеть, как мало осталось времени.
Как это закончится, если кто-нибудь изменит правила игры.
И как впервые я осознаю, что вопиющая сюжетная дыра в этой истории на самом деле никогда не была сюжетной дырой. Независимо от того, покинула ли Джульетта родительский дом на своих ногах или в гробу, для нее все равно был уготован один и тот же финал, так зачем вообще инсценировать ее смерть? Джульетте просто следовало уйти, когда отец преподнес ей такую возможность.
Но она этого не сделала. Потому что предпочла, чтобы родители увидели ее мертвой, а не Монтекки. Потому что она любила их и не хотела разочаровывать.
И теперь, наверное, я, наконец, понимаю, что Клэй боится не потому, что не любит меня. А потому, что любит и родителей.
Я не допущу, чтобы то, что случилось с Элли, произошло и с ней. Я бы предпочла смотреть на нее издалека, чем никогда ее больше не увидеть.
Тридцать
Клэй
–Девочки, вы выглядите потрясающе, — вздыхает мама, ставя безалкогольные коктейли, которые она сделала сама. Я догадываюсь об этом, потому что края бокалов забрызганы мякотью апельсинового сока.
Что ж, она пыталась.
— Я так взволнована, — визжит Эми, взяв напиток, как только мама выходит из комнаты. — Машина приедет в шесть. Парни будут подобающе одеты, когда встретят нас там. Хотя я переживаю, что они соберутся самостоятельно.
Мы сидим в гостиной, сумочки уже готовы, а стилисты колдуют над нашими с Крисджен прическами. Эми достает из сумки фляжку и добавляет водки в свой коктейль.
— Хочешь немного? — спрашивает она, толкнув стакан передо мной и пытаясь вести себя так, будто мы все еще подруги, хотя едва сказали друг другу пару слов с тех пор, как я угрожала ей. Не хочется обдумывать, почему не прошу ее уйти, но я знаю ответ на этот вопрос, и поэтому мне невыносимо смотреть на себя в зеркало.
Я качаю головой, мои пальцы зависают над клавиатурой телефона.
Не приходи, печатаю я, но не нажимаю на кнопку «Отправить».
— Наверное, ты права, — Эми отодвигает бокал и забирает напиток себе. — Если я начну, то не смогу остановиться и отключусь уже к восьми.
Но я молчу, пока она продолжает болтать. Я смотрю на экран и пытаюсь заставить себя нажать на чертову кнопку. Сказать Каллуму Эймсу, что не хочу, чтобы он сопровождал меня сегодня вечером: это ее место. Что он не более чем пустая трата моего времени.
Вообще, все это пустая трата времени. Я ненавижу свои волосы. Мне даже не нужно смотреть в зеркало, я и так представляю, как каждая прядь убрана с шеи и лица и заколота в аккуратный, скучный маленький пучок на затылке. Из-за матовой помады я чувствую, насколько сухие у меня губы, и уже почти прошу Эми дать мне этот чертов напиток, чтобы притупить боль от платья на вешалке позади меня.
— Все нормально? — уточняет Дженни, стилист.
Прижимаю телефон к ноге, я не в настроении лгать, поэтому просто молчу. Я опускаю взгляд, смотрю в экран, снова проверяю громкость и сообщение.
Меня не волнуют волосы. Я звонила, писала… Она не отвечает. Каждый раз я сразу перехожу на голосовую почту, а это значит, что ее телефон либо выключен, либо мой номер заблокирован.
Мне пока не хватает смелости проверить социальные сети. Тошнота подступает к горлу, потому что я знаю: там она тоже отрезала нас друг от друга.