Пелем Вудхауз – Вся правда о Муллинерах (сборник) (страница 67)

Агнес Флэк хмыкнула. Она, казалось, несколько поутратила свою бурную энергию, ее угнетала какая-то мысль.

— Рада, что вы так думаете, — сказала она. — Вы оба всегда играете так?

— О да, да! Когда мы в форме.

— Хм! Ну, валяйте дальше.

Джон Гуч с легким сердцем приготовился атаковать последнюю лунку матча. С его души скатилось тяжелое бремя, и он сказал себе, что уж теперь-то можно пуститься во все тяжкие. Он мощно размахнулся, и мяч, принявший удар точно слева, унесся вправо, ударился о барьерчик и, просвистев обратно на большой скорости, скосил бы лодыжки Агнес Флэк, если бы точно в этот момент она не подпрыгнула, приведя на память одну из резвых гор, упомянутых в сто тринадцатом псалме.

— Извини, старина, — поспешно сказал Джон Гуч, краснея под холодно-подозрительным взглядом Фредерика Пилчера, — извини, Фредерик, старина. Это вышло абсолютно непреднамеренно.

— С какой, собственно, стати вы извиняетесь перед ним? — вопросила Агнес Флэк с жаром. Бедной девочке чудом удалось избегнуть травмы, и все ее чувства были взбудоражены.

Извинения Джона Гуча явно не рассеяли подозрений Фредерика Пилчера. Он послал мяч на безопасные тридцать ярдов и с видом человека, медлящего с вынесением окончательного приговора, ждал очередного удара своего противника. С великим облегчением Джон Гуч энергичным ударом доказал свои bona fides,[15] послав мяч почти к самой траве вокруг лунки.

Фредерик Пилчер, казалось, был удовлетворен, и после второго удара его мяч приземлился в непосредственной близости от лунки.

Фредерик Пилчер нагнулся и взял мяч в руку.

— Э-эй! — крикнула Агнес Флэк.

— Стой! — взвизгнул Джон Гуч.

— Что вы такое себе позволяете? — сказала Агнес Флэк.

Фредерик Пилчер поглядел на них с легким удивлением.

— В чем дело? — спросил он кротко. — На мой мяч налипла глина. Я просто хотел ее счистить.

— О небо! — прогремела Агнес Флэк. — Вы что, даже правил не читали? Вы дисквалифицированы!

— Дисквалифицирован?

— Дис-ква-ко-всем-чертям-ли-фи-ци-ро-ва-ны, — сказала Агнес Флэк, а ее глаза полыхали презрением. — Матч выиграл этот косорукий калека.

Фредерик Пилчер испустил глубокий вздох.

— Да будет так, — сказал он. — Да будет так.

— То есть как — да будет? Уже есть.

— Именно. Именно. Я понял. Я проиграл матч. Да будет так!

И, поникнув, Фредерик Пилчер побрел в направлении бара.

Джон Гуч следил за его удаляющейся фигурой, кипя яростью, которая на время отняла у него дар речи. Ему следовало, твердил он себе, предвидеть что-то в этом духе. Фредерик Пилчер, презрев элементарную порядочность и принципы честной игры, надул его самым наглым образом. Он содрогнулся при мысли, каким чернильным должен быть оттенок души Фредерика Пилчера, и судорожно пожалел, что не сообразил первым ухватить мяч. Поздно! Поздно!

На мгновение своего рода красная мгла заволокла все вокруг. Но мгла рассеялась, и он увидел перед собой Агнес Флэк, которая глядела на него как-то взвешивающе со странным выражением в глазах. А позади нее, мрачно привалившись к стене клуба, Сидни Макмэрдо поигрывал вздувшимися под пиджаком мышцами, а его могучие пальцы рвали в клочья нечто, сильно напоминающее отрезок водопроводной трубы.

Джон Гуч не колебался ни секунды. Хотя Макмэрдо рвал трубу на клочки в некотором отдалении, видел он его с полной ясностью и с равной ясностью помнил все подробности своей недавней беседы с ним. Он сделал шаг к Агнес Флэк и, раза два вздохнув, заговорил.

— Агнес, — сказал он хрипло, — есть нечто, в чем я хочу признаться вам! Ах, Агнес, неужели вы не догадывались…

— Минуточку! — перебила Агнес Флэк. — Если вы пытаетесь сделать мне предложение, то заткнитесь. Ничего не выйдет. Идиотская мысль.

— Идиотская?

— И сверх того. Не спорю, было время, когда я играла с мыслью взять в мужья человека с мозгами, но всему есть предел. Я не возьму в мужья недотепу, который играет в гольф так скверно, как вы, будь он даже единственным мужчиной на земле. Си-и-и-дни! — взревела она, оборачиваясь и прикладывая ладони рупором ко рту (при этом нервный любитель гольфа у дальней лунки взмыл в воздух на три фута и запутался ногами в своей клюшке).

— Я здесь.

— Я все-таки выйду за тебя.

— За меня?

— Да, за тебя.

— Три громовых «ура»! — взревел Макмэрдо.

Агнес Флэк обернулась к Джону Гучу. В ее глазах появилось что-то сродни состраданию. Ведь она была женщиной. Очень объемистой, но тем не менее женщиной.

— Извините, — сказала она.

— Ну что вы! — сказал Джон Гуч.

— Искренне надеюсь, что это не погубит вашу жизнь.

— Нет-нет!

— Вам ведь остается ваше Искусство.

— Да, мне остается мое Искусство.

— Вы сейчас над чем-нибудь работаете?

— Сегодня я начинаю новый рассказ, — сказал Джон Гуч. — Я намерен назвать его «Помилованный на плахе».

Тяжкое испытание Осберта Муллинера

Когда мистер Муллинер вошел в зал «Отдыха удильщика», нас всех поразила непривычная мрачность его лица, а угрюмое безмолвие, в котором он прихлебывал свое горячее виски с лимонным соком, окончательно убедило нас, что случилось что-то очень скверное. И мы не поскупились на сочувственные вопросы.

Наше участие, казалось, было ему приятно, и он слегка повеселел.

— Что же, джентльмены, — сказал он, — у меня не было намерения удручать моими личными горестями тех, кто сошелся тут для приятного времяпрепровождения, но раз уж вы хотите знать, то мой молодой троюродный брат оставил жену и готовит документы для развода. Это меня крайне расстроило.

Мисс Постлетуэйт, наша добросердечная буфетчица, перетиравшая кружки, заговорила ласковым тоном сиделки у постели больного.

— Ядовитый змей проник в его семейный очаг? — спросила она.

Мистер Муллинер покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Змеев не было. Вся беда как будто заключается в том, что каждый раз, когда мой троюродный брат обращался к жене, она раскрывала глаза во всю ширь, наклоняла голову набок, точно канарейка, и говорила: «Что?» Он заявил, что терпел это одиннадцать месяцев и три дня — новый европейский рекорд, по его мнению, — и пришел к выводу, что настало время принять меры.

Мистер Муллинер вздохнул.

— Суть в том, — сказал он, — что нынешний брак стал слишком уж простым делом для мужчины. Ему приходится прилагать весьма незначительные усилия, чтобы заполучить какую-нибудь прелестную девушку, и поэтому он ее не ценит. Вот, по моему убеждению, истинная причина нынешнего бума в сфере разводов. Для того чтобы брак стал прочным институтом, необходимо в период ухаживания преодолевать те или иные препятствия. Безоблачно счастливый брак моего племянника Осберта — если нужны примеры — я объясняю событиями, которые предшествовали заключению этого брака. Пройди все гладко, Осберт ценил бы свою жену далеко не столь высоко.

— Ему пришлось потратить изрядно времени, чтобы убедить ее в своих достоинствах? — спросили мы.

— Любовь развертывала лепестки медленно? — высказала догадку мисс Постлетуэйт.

— Напротив, — сказал мистер Муллинер, — она полюбила его с первого взгляда. И небывалые испытания, которые пришлось выдержать моему племяннику Осберту, пока он ухаживал за мисс Мейбл Петерик-Сомс, были следствием не какой-либо холодности с ее стороны, но прискорбного душевного настроя Дж. Башфорда Брэддока. Это имя вам что-нибудь говорит, джентльмены?

— Нет.

— И вам не кажется, что человек с подобным именем скорее всего должен быть круче крутого яйца?

— Да, пожалуй, в ваших словах что-то есть.

— Таким он и был. В Центральной Африке, на исследования которой он тратил значительную часть своего времени, страусы зарывали головы в песок при приближении Башфорда Брэддока, и даже носороги, наиболее свирепые из всех живущих ныне зверей, частенько пятились в глубину чащи и прятались там, пока он не скрывался из виду. И в тот миг, когда он вошел в жизнь Осберта, мой племянник с мучительной ясностью осознал, что эти носороги прекрасно знали, что к чему.

До появления этого человека, Башфорда Брэддока, фортуна, казалось, осыпала дарами моего племянника Осберта сполна и даже через край. Красавец, как все Муллинеры, он вдобавок к привлекательной внешности обладал неоценимыми сокровищами — превосходным здоровьем, веселой натурой и таким количеством денег, что чиновники налогового управления визжали от радости, получая его декларации. А сверх всего этого он беззаветно влюбился в очаровательнейшую девушку и был почти уверен, что ему отвечают взаимностью.

Несколько мирных блаженных недель все шло лучше некуда. Без каких-либо заметных сучков или задоринок Осберт преодолевал один этап ухаживания за другим — наносил визиты, присылал цветы, осведомлялся о подагре ее батюшки и гладил карликового шпица ее матушки — и уже достиг пункта, когда с полного одобрения ее близких смог пригласить девушку отобедать с ним и посетить театр только в его обществе. И вот в этот-то вечер из вечеров, когда все, казалось, должно было сулить радость и счастье, угроза Брэддока обрела реальность.

Пока не возник Башфорд Брэддок, ничто не нарушало упоительной безмятежности событий этого вечера. Обед был превосходным, спектакль завлекательным. Дважды на протяжении третьего действия Осберт осмелился пожать руку девушки — пылко, но, разумеется, как истинный джентльмен, и словно бы ощутил ответное пожатие. А потому неудивительно, что к моменту их расставания на ступенях крыльца ее дома он пришел к заключению: надо продолжать в том же духе и все будет тип-топ.